Cory Doctorow’s Someone comes to town…, Russian translation, part 4

The translation is performed under Creative Commons license.
Creative Commons Licence
Кори Доктороу, “Кто-то приходит, кто-то уходит” is licensed under a Creative Commons Attribution-NonCommercial-ShareAlike 3.0 Unported License.
Translation into Russian: Maria Veter
Editing: Tania Samsonova, Konstantin Anikin
Перевод на русский язык  Марии Ветер
Редакторы – Татьяна Самсонова, Константин Аникин

– Ну что у нас тут? – спросил Алан, входя в мастерскую Курта, которая успела превратиться в жизнерадостный бедлам. Стеллажи сдвинули к стенам, освободив место для длинных раскладных столов. Куча народу – закоренелые панки,  юные готы, хипповатая молодежь, гики в футболках на темы винтажных видеоигр, и даже несколько потрепанных жизнью бомжей постарше, – толпилась вокруг столов, выполняя сцепленные между собой таинственные манипуляции. Воздух полнился жужжанием голосов и ароматом кофе, исходящим из угла, где стояла кофеварка общепитовского размера.

На Алана никто не обратил внимания – и, не успел он заговорить снова, один из компьютеров на полу вдруг разразился грязным, размазанным рокабилли, напомнив Алану звучание кассет с Элвисом, долго пролежавших в соленой воде. Половина собравшихся в мастерской начала качать головами в такт и подпевать, а другая половина застонала, закатив глаза.

Из глубины мастерской вышел Курт, присел на корточки перед компьютером и немного убавил громкость.

– Здорово! – сказал он, раскинув руки в стороны и заключив в объятия все свое царство.

– Здоровей видали, – откликнулся Алан. – Что это у нас тут такое?

– У нас переизбыток добровольцев, – сказал Курт, глядя, как какой-то старый алкаш аккуратно фотографирует жидкокристаллический дисплей без корпуса. – Не знаю, стоят ли чего-то эти экраны от ноутов, – сказал он, наклонив голову. – Но они уже слишком долго занимают тут место. Пора от них избавиться.

Алан посмотрел вокруг и понял, что рабочие, которые, как он вначале решил, собирают точки доступа, на самом деле в основном фотографировали цифровиками барахло, добытое Куртом в набегах на свалки, и смотрели, нельзя ли продать его на eBay. На это было приятно смотреть – пожалуй, даже радостно. Словно смотришь на рождение Инвентарного списка из хаоса.

– Откуда они все взялись?

Курт пожал плечами.

– Не знаю. Наверное, мы достигли критической массы. Приводишь несколько человек, они  приводят еще несколько. Это хороший способ заработать пару баксов, можно повозиться со всяким прикольным хламом, платят наличными, да и коллеги живописные. – Он снова пожал плечами. – Наверное, они берутся оттуда же, откуда и мусор. Город поставляет.

Бомж, рядом с которым они стояли, прищурился, глядя на них:

– Если хоть один из вас скажет что-то вроде: «ах, общество отвергло этих людей, но, так же, как и с мусором, который мы извлекаем из свалок, мы увидели, какую пользу могут принести эти бедолаги, и спасли их из помойки общества», я сблюю.

– И в мыслях не было, – серьезно сказал Алан.

– Так держать, Уэс, – сказал Курт, похлопав бродягу по плечу. – У Грека вечером увидимся?

– Пока у него самое дешевое пиво в округе, я каждый вечер там , – ответил Уэс, подмигнув Алану.

– Это легкие бабки, – сказал Курт. – Покупать компоненты намного эффективнее, чем пытаться найти нужные части. – Он взглянул на Алана с легкой укоризной. С тех пор, как они стали строго придерживаться проекта, Курт жестоко страдал, видя, сколько прекрасного хлама так и не превратилось в точки доступа.

– Просто потрясающе, – сказал Алан. – Ты делишься с ними?

– Прибылью – всем, что остается после покупки упаковки и оплаты пересылки. – Он прошел вдоль ряда, здороваясь с людьми по имени, обмениваясь рукопожатиями, восхищаясь различными штучками-дрючками, которые он, в конце концов, нашел на какой-то ночной свалке и принес, чтобы дать им новую жизнь. – Господи, как же классно. Это все равно что Напстер для свалок.

– В каком смысле? – спросил Алан, наливая себе кофе и добавляя пастеризованных сливок из огромной, немного помятой коробки, полной маленьких упаковок со сливками.

– Большая часть всей музыки, которая когда-либо была записана, не продается ни по какой цене. Процентов восемьдесят, наверное. А все эти лейблы, они копирайт так раздули, теперь никто не понимает, кому вся эта музыка принадлежит – даже они сами! Получить право на песню стоит целое состояние. Один мой приятель как-то записывал диск с ремиксами рождественских песенок, и пытался врубиться, кому принадлежат права на все эти песни, которые он хотел использовать. Через год он сдался – за  это время он смог разобраться всего с одной песней!

И тут появляется Напстер. И находит единственный возможный способ заполучить всю эту музыку обратно в наши руки. Дает миллионам и миллионам людей стимул оцифровать свои старые диски – блин, даже старые кассеты и винил! – и выложить в сеть. Ни одному лейблу такое не по карману, но люди делали это бесплатно. Такая общая благотворительная акция: типа сбора книг для библиотеки!

Алан кивнул:

– Значит, такие, как ты, занимаются напстеризацией свалок? Напстеризированный   Инвентарный список. Алан почувствовал, до чего это правильно.

Курт достал хрупкий жк-дисплей из коробки с кучей таких же и треснул им по краю стола.

– Именно! – сказал он. – Это – мусор; он как уничтоженные записи, которые сейчас не найти нигде, разве на дне ящиков с барахлом в Гудвилле или на дворовых распродажах. На свалках этого добра накопились целые тонны. Ни у кого нет таких денег, чтобы набрать достаточно людей, которые находили бы эти записи, собирали, разыскивали правообладателей, оцифровывали и выкладывали бы музыку в сеть – но если дать людям стимул решать проблему по кусочкам, понимая, как работа одного может помочь другому… – Он подошел к полке, взял готовую ТД и открыл ее, щелкнув крышкой.

– Посмотри на это – я ее начинку из свалки не вытаскивал, но это сделал кто-то другой, как нефиг делать. Я продал детали, которые нашел в мусорном контейнере, и получил деньги, за которые купил другие детали, которые кто-то еще нашла в другом контейнере…

– Нашла?

– Стараюсь избежать половой дискриминации, – сказал Курт.

– А что, бывают охотники за мусором  женского пола?

– Подловил, – сказал Курт. – За десять лет этих занятий я только раза два-три встречал других мусороискателей. Напомни потом, чтобы я рассказал тебе про копа. Так о чем это я? Мы делим между собой работу по извлечению всех этих штук со свалки, потом мы выкладываем наши находки в сеть, и они попадают туда, где нужны. Пусть для какой-нибудь крупной корпорации невыгодно разбираться, как можно их использовать или продать – ну и что? Какой-нибудь большой тупой студии звукозаписи тоже невыгодно разбираться, как продолжать выпускать музыку любой из моих любимых групп. А мы разберемся. Мы в этом потусторонне хороши.

– Потусторонне?

– Я стараюсь выражаться поэтично, – Курт ухмыльнулся и принялся теребить пушистые посеченные кончики своего «ирокеза», свежевыкрашенного в синий цвет. – У меня новая девушка, она говорит, что я недостаточно поэтично отношусь к мусору.

***

Они нашли одно из старых гнезд Гэри в марте, в такой день, когда почти можно поверить, что весна действительно придет, и зима отступит, и дни удлинятся и станут чем-то большим, чем пара часов серой мути в районе полудня. Исходная конструкция точек доступа прошла еще четыре итерации, и теперь, если знать, где смотреть на квартиры вторых этажей, крыши и фонарные столбы Кенсингтон-Маркета, можно было проследить эволюцию проекта – от хлипких ящиков с очертаниями  корпусов от системных блоков на чердаке Алана на Уэйлс-авеню до суровых всепогодных  коробок: эти Курт собрал в старых корпусах коммутаторов, найденных на свалке телефонной станции компании «Белл-Канада» в Уиллоудейле.

Алан держал стремянку, пока Курт затягивал гайки антенны, установленной на крыше синагоги. Алан три раза встречался с раввином, пытаясь его уговорить, и только тогда ему пришло в голову посетить собрание молодых прихожан и обратиться к ним, чтобы они все объяснили старику ребе. Синагога была одним из старейших зданий в Кенсингтон-Маркете – прекрасное здание из камня и кирпича, возведенное в 1930 году.

Они боялись, что придется сражаться за право просверлить в крыше дыру, чтобы протянуть провод, но этого делать не пришлось: дерево оказалась мягким, как творог, и в крыше хватало щелей, достаточно широких, чтобы продеть кабель. И вот Курт щедро смазал гайки и подкладные шайбы фиксирующим составом и с опасной быстротой скатился  со стремянки, проехавшись по ступенькам пальцами ног.

При виде этого спуска Алану стало смешно – он решил, что Курта распирает от радости по случаю завершенной работы. Наконец-то, наконец-то! Но тут он увидел лицо Курта, мертвенно-бледное, с широко раскрытыми глазами.

– Там… – сказал Курт, почти не шевеля губами. Руки у него тряслись.

– Что?

– Следы, – ответил Курт. – Там полно листьев, сгнивших в дерьмо, и  ясно видно несколько маленьких отпечатков ног. Похоже на следы маленького ребенка. Только на одной ноге не хватает двух пальцев. Натоптано там, где раньше гнездились голуби, только сейчас никаких голубей нет, только пара клювов и лапок – они уже совсем высохли, я даже не сразу понял, что это такое. Но я узнал следы. Там, где не хватает пальцев, отпечатки, как от разогнутых скрепок.

Алан будто во сне подошел к стремянке и полез наверх.

– Осторожно, там наверху все прогнило, – крикнул Курт ему вслед. Алан кивнул.

– Да, конечно, – сказал он, словно издалека слыша собственный голос.

Крыша была покрыта битым стеклом, лужицами застоявшейся талой воды, мелкими камешками, кашей из прелых листьев, и, да, там действительно были следы, «все  как в рекламе». Он рассеянно похлопал по  антенной коробке, отметив прочность корпуса, и сел, скрестив ноги, перед следами и горсткой клювов и лапок. На мертвых птицах не было отпечатков зубов. Их не съели, их разорвали на части, как на закате после долгого дня рассеянно рвут на части этикетку с пивной бутылки. Он представил, как Гэри сидит здесь, на крыше синагоги, слушая вечерние молитвы, голоса и музыку, несущиеся над Рынком, глядит, как приходят и ускользают прочь серые зимние ночи, и в руке у него корчится голубь.

Он задумался о том, не передался ли ему дар предвидения Брэдли и не значит ли это, что теперь Брэдли мертв.

***

Брэдли родился с будущим в глазах. Когда он появился на свет из утробы матери, его ясные карие глаза не закатывались бессмысленно, как это бывает у младенцев, но высматривали закоулки пещеры, где происходило что-то интересное, где вот-вот должно было случиться движение, где шла жизнь. Еще до того, как он набрал достаточно мышечной силы и координации, чтобы ползать, он имитировал ползание, предчувствуя, что когда-нибудь станет передвигаться именно так.

Заботиться о нем было легче, чем о любом другом из малышей, даже легче, чем о Вольфганге, которому не нужно было ничего, кроме воды, земли и успокаивающего сюсюкания. Приучение к горшку: как только Бенни понял, что от него требуется – они использовали излучину одной из подземных рек, расположенную ниже всего по течению, – можно было не сомневаться, что он приковыляет к реке как раз вовремя для того, чтобы спустить штанишки и сделать свои дела точно в нужном месте.

(Алан научился понимать, что Брюс не просто так капризничает, когда отказывается гулять – то же самое предвидение, которое прекрасно помогало ему пользоваться туалетом дома, бросало его в мучительный пот в предчувствии того, что он испачкает штанишки во время прогулки).

Кошмарные сны он видел по два раза. Сначала – предварительный просмотр, сеанс ясновидения прямо перед сном, и во второй раз – в глубине стадии быстрого сна. Алан научился отвлекать его во время этих приступов, успокаивая и заговаривая ему зубы, и, в конце концов, это обернулось к лучшему для всех, приглушая остроту кошмаров, когда они происходили по-настоящему.

Брюс никогда ничего не забывал – напомнить Алану, чтобы тот подделал подпись на родительской записке в школу, принести в класс окаменелости для доклада. Он  никогда не забывал варежки в раздевалке и не приходил домой с красными потрескавшимися руками. Пойдя в школу, он начал следить за тем, чтобы Алан тоже ни о чем не забывал.

Он отлично справлялся с контрольными и тестами и никогда не позволял подающему обмануть себя, когда стоял с битой.

После четырех лет наедине с големами Алан был безумно счастлив, что у него появился брат, который мог составить ему компанию.

Билли подрос достаточно, чтобы начать ходить, потом достаточно, чтобы собирать грибы, потом – чтобы гоняться за белками. Он стал достаточно большим, чтобы с ним можно было играть в прятки, в вопросы-ответы, бултыхаться вместе посреди озера в глубине горы.

Днем Алан оставлял его одного, вместе с родителями и големами, и отправлялся в школу вниз по склону, а когда возвращался, выводил младшего брата на поверхность и учил тому, что узнал сам, хотя был всего лишь маленьким мальчиком. Они вместе писали буквы палочками на земле, а зимой хохотали, пытаясь дымящейся струей мочи вывести на снегу свои имена.

– Это дробь, – сказал Брэд, выцарапывая мелом «¾» на куске сланца на берегу одного из талых ручьев, которые стекали с горы весной.

– Правильно, три четвертых, – сказал Алан. В тот день он узнал про дроби в школе и собирался рассказать о них Билли, а это означало, что Брэд помнил, как Алан рассказывал о дробях, и теперь знал о них. Он взял кусочек мела и вывел свои собственные «¾» – это было необходимо сделать, иначе Билли не мог бы вспомнить об этом заранее.

Билли присел на корточки. Он был смуглый, темноволосый, с глазами цвета шоколада, к которому испытывал неутолимую страсть, выпрашивая шоколад у Алана каждое утро, когда тот уходил в школу: «Принеси, принеси, принеси!»

Он что-то нашел. Алан наклонился и увидел, что это был стручок молочая.

– Это яйцо, – сказал Бобби.

– Нет, это растение, – сказал Алан. Бобби редко бывал подвержен полетам фантазии, но стручок формой напоминал яйцо.

Билли прищелкнул языком:

– Я знаю. Но это еще и яйцо для жука. Который живет там, внутри. Я вижу, как он вылупляется. На следующей неделе. – Он закрыл глаза. – Он оранжевый! Красивый. Надо будет прийти сюда и найти его, когда он вылупится.

Алан сел на корточки рядом с ним.

– Там жук?

– Ага. Похож на белого червячка, но через неделю он превратится в оранжевого жука и прогрызет путь наружу.

Ему тогда было около трех лет, Алану, соответственно, семь.

– А если я сорву это растение? – спросил он. – Жук все равно вылупится через неделю?

– Не сорвешь, – сказал Билли.

– Но ведь мог бы.

– Не-а, – сказал Брэд.

Алан потянулся к растению. Взял его в руку. Растение с теплой кожицей и плотным деревянистым стручком было бы так легко вырвать с корнем.

Он этого не сделал.

Той ночью, ложась в постель, он не мог вспомнить, почему. Ему не спалось. Он встал и выглянул из пещеры, глядя на расстилающийся перед ним пейзаж, залитый лунным светом, и далекие огни города.

Он вернулся внутрь и зашел взглянуть на Бенджи. Тот спал, выпятив губы, его лицо было безмятежно. Вдруг он повернулся и открыл глаза, без тени удивления глядя на Алана.

– Я же говорил, – сказал он.

***

У Алана были странные, неловкие отношения с жителями городка. Маленькие мальчики, без сопровождения заходящие в продуктовую лавку, фирменный магазин Gap, библиотеку или отдел игрушек в хозяйственном магазине, вызывали подозрение. Алан никогда не безобразничал – что бы это ни значило – но, тем не менее, получал свою долю неприветливых взглядов от продавцов, хотя у него при себе были деньги, которыми он, случалось, расплачивался.

Одинокий мальчик пяти, шести или семи лет вызывал подозрение, но стоило ему показаться вместе с темноволосым младшим братиком, держа его за маленькую ручку, тихонько объясняя серьезному ребенку, зачем нужны эти штуки на полках, и отношение к нему мгновенно менялось. Продавцы улыбались и кивали, покупатели шептали друг другу: «Какая прелесть». Матери с младенцами в слингах-переносках наклонялись, чтобы пощекотать их под подбородком. Хозяева магазинов сами совали им конфеты и от души смеялись над тем, как Брайан кричит: «Шоколад!»

Когда Брайан пошел в школу, он предвидел все возможные неприятности и уклонялся от них, а учителя были в восторге от развитого не по годам мальчика. Алан обедал вместе с Брайаном с тех пор, как тот пошел в первый класс и начал ходить в столовую вместе со всеми, кто вышел из детсадовского возраста.

Когда родился Винс, Брэд полюбил играть с ним, и терпеливо засыпал его берега землей и галькой, поливал его и разравнивал поверхность, сажая дикие травы на его склонах по мере того, как Винс полз все дальше к выходу из пещеры. Те дни – до рождения Гавейна – были нескончаемой идиллией вкусной еды и игр под жарким солнцем или на белом снегу, днями братства.

Гэри никогда не удавалось подкрасться к Брэду и дать ему подзатыльник. Он не мог спрятать крысу в его подушке или помочиться на его зубную щетку. Билли  был не из тех, кто покорно терпит измывательства только потому, что они исходят от брата – он вспыхивал гневом и бросался на Гэри, вроде бы без причины, сбивал с ног, а затем разжимал ему рот, где тот, оказывается, прятал шоколадку, стащенную из-под подушки Брэда, или вытаскивал свой комикс из-под его рубашки. Гэри был всего на два года младше Брэда, но к тому времени, когда оба уже умели ходить, Брэд нависал над ним с высоты своего роста и мог уложить его на лопатки одним сильным ударом.

***

Когда Алан вернулся, похоронив Марси, Билли спустился со своего насеста и молча протянул руки навстречу брату. Он крепко обнял Алана, так что у того дух перехватило.

Объятия брата были приятны Алану, поэтому Алан не позволил себе продлить это ощущение. Он резко отстранился и посмотрел на Брайана.

– Ты мог бы меня предупредить, – сказал он.

Лицо Брэма стало жестким, холодным и невыразительным. Он никого ни о чем не предупреждал уже несколько лет. Это причиняло боль другим – и ему тоже. Именно в этом была причина его долгих, долгих периодов молчания. Алан знал: иногда Брэд не может различить, что именно он знает такого, что не знают другие. Но сейчас Алану было все равно.

– Ты должен был меня предупредить, – сказал он.

Боб сделал шаг назад, расправил плечи и расставил ноги, немного наклонившись вперед, как будто ветер дул ему в лицо.

– Ты знал, и ты не сказал мне, и ты ничего не сделал, и как по мне, так ты убил ее, разделал на куски и зарыл вместе с Гарольдом, ты, трус! – Адам понимал, что переходит границы, но ему было все равно. Брайан наклонился вперед и выпятил подбородок.

Руки Авраама покрылись коркой грязи и скрючились от холода, и все еще ощущали прикосновение к замерзшей коже и замерзшей земле, сжимаясь в кулаки, тяжелые, словно камни.

Он не ударил Барри. Вместо этого он отступил, забрался в свою нишу, достал камень-отбойник и треугольный кусок кремня – заготовку для наконечника стрелы, чтобы показать в школе, и при свете фонарика принялся за работу.

***

Он точил нож на Гэвина у себя в комнате, в пещере, пока одичавшие мальчики носились в лесах, под тяжеловесные, медленные протесты горы.

Он заточил нож, охотничий нож со ржавым лезвием и треснувшей рукояткой, найденный на лесной тропинке возле охотничьих силков, нож, который не был потерян, но как-то зимой отброшен с отвращением и найден только следующей весной.

Но зазубренное лезвие стало острым, когда он заточил его на круглом камне, и тускло заблестело, отражая скудный свет, проникающий сквозь вход в пещеру,  а рукоять удобно легла в руку, перестала скользить и резать ладонь, когда он плотно обмотал ее веревкой, затягивая маленькие аккуратные узлы после каждого оборота.

Мальчики приносили ему дикие коренья и фрукты, которые они собирали, хлеб и сладости, которые они крали, зверьков, на которых охотились. Джорджу-Евгению-Жерому не было равных по умению поймать и убить зверя, хоть они и были еще малыши, только закончили второй класс. Они двигались быстро, бессловесно координируя свои действия,  так что в какую бы сторону ни метнулись кролик или белка, какие бы ложные маневры они ни совершали, их встречали вытянутые пухлые руки братьев-толстячков, готовые разом свернуть шею. Один раз они принесли Алану кошку. Она пошла на рагу для ужина.

Билли сидел рядом и говорил. Покрывало тишины, которым Алан укрыл себя, было сорвано и билось на ветру, поднятом челюстями и языком Билли. Билли говорил об уроках в школе и об уроках, которые давал ему старший брат, когда их было только двое на склоне горы, и Алан учил его всему, что знал сам, учил названиям и важным свойствам всех вещей во владениях отца. Он говорил об истинах, которые собрал воедино по крупицам, читая надписи на обертках от шоколада. Он рассказывал о вещах, которые творит Гэри, когда никто не видит.

Однажды к нему пришел Жером, который из младенца размером с фасолинку вырос в малыша на крепких ножках, толстого и ярко-красного от непривычного для него солнца и свежего воздуха.

– Знаешь, он тебя боготворит, – сказал Жак, указывая на соломенную подстилку, где обычно сидел Брэд, глядя на него и говоря без остановки.

Алан уставился на свои шнурки.

– Это не имеет значения, – сказал он. Той ночью ему приснилось, что Гэри проник в пещеру, присел рядом на корточки и наблюдает за ним, как наблюдал раньше, и что он сам знает, знает, что Гэри здесь, готовый рвать и раздирать на куски, знает, что прямо у него под подушкой лежит нож с рукоятью, обмотанной веревкой, но не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Парализованный, Антон смотрел, как Гэри ухмыляется и мучительно медленно достает из-за спины камень, поднимая его над головой, и видел, что одна из кремневых граней оббита до остроты бритвы и нависает в паре футов над его грудью, а руки Гэри дрожат от усилия, с которым он держит камень на весу. Капля пота сорвалась с подбородка Гэри и упала на нос Алана, потом другая, и наконец ему удалось разлепить веки и проснуться, дрожа от злости и страха. Начались весенние дожди, и на стенах пещеры собралась влага, которая капала ему на лицо, руки и ноги, пока он спал, и оставляла, высыхая, следы известкового налета.

– Он ее не убивал, – сказал Жюль.

Альберт не рассказывал младшим братьям о теле, зарытом на Вилли, а это значило, что Брэд говорил с ними, рассказал им, что видел. Алана охватил иррациональный гнев на  Брэда – тот разбалтывал секреты Алана. Рассказывал младшим о  вещах, о которых им не следовало знать. О кошмарах.

– Он не помешал ее убить, – ответил Алан. Он держал в руке нож и рылся в куче своих вещей в поисках точильного камня.

Жюль посмотрел на нож, и Артур проследил его взгляд до собственных побелевших костяшек пальцев, сжимающих рукоять. Жюль испуганно отступил на шаг, и Алану, который часто беспокоился, что самый младший его брат слишком нежен для жизни в реальном мире, стало стыдно.

Он положил нож, встал, потянулся, и впервые за много недель вышел из пещеры.

***

Брэд нашел его на пологом болотистом склоне Вуди, который переполз на несколько футов ближе к водному пути, ведущему в океан, по сравнению с той зимой, когда Алан вырыл и перезахоронил тело Марси.

– Ты забыл вот это, – сказал Брэд, протягивая ему нож.

Алан взял его. Нож был острый и грязный, рукоять запачкана потом и известью.

– Спасибо, малыш, – сказал он. Потом нагнулся и взял Билли за руку, как делал, когда их было только двое. Трое старших сыновей горы стояли плечом к плечу и смотрели на далекий,  стремительный и ревущий внешний мир – на его гудящие машины и дымящие трубы.

Брэндан высвободил руку и начал пинать землю носком кроссовки, сглаживая след своей ноги. Антон заметил, что кроссовка износилась, зашнурована только наполовину, и на носке дырка.

– Тебе нужна новая обувь, – сказал он, нагибаясь, чтобы перешнуровать их. Ему пришлось воткнуть нож в землю, чтобы освободить руки. Рукоять завибрировала.

– Гэри идет, – сказал Бенни. – Прямо сейчас.

Алан, как во сне, потянулся за ножом, но, так же, как и во сне, не смог его нащупать. Он оглянулся, чувствуя, как натягивается кожа на лице, как в ушах отдаются удары сердца, и увидел, что нож попросту упал в грязь. Он поднял его и увидел, что нож смахнул слой земли, едва прикрывавший маленькую веснушчатую ручку, теперь почерневшую и скрюченную, как обезьянья лапка. Ручку Марси.

– Он идет, – Бенни шагнул вниз по склону. – Ты победишь, – заверил он. – У тебя нож.

Ручка, торчащая из грязи, была сжата в кулак. Она лежала точно под тем местом, где Алан только что стоял. Долгие месяцы она лежала там, в земле Винсента, разлагаясь, утрачивая последнее, что оставалось от Марси. Где-то под этим слоем земли была ее голова, ее лицо, с которого слезала кожа, изъеденная червями. Рыжие волосы, выпавшие из размякшей кожи черепа. Алана вырвало, и брызги желчи окропили холм.

Гэри пнул его под колени, опрокидывая в грязь. Он почувствовал, как маленький полусгнивший кулачок ткнул его под ребра. Его тело непроизвольно рванулось, и он сбил Гэри с ног. Рука Алана была горячей и скользкой – он посмотрел на нее и увидел, что по ней течет кровь. Нож, который он держал в другой руке, был окровавлен, и он заметил, что по бицепсу тянется длинная рваная рана. С каждым ударом сердца из нее вырывался фонтанчик крови, бульк-бульк-бульк, и после третьего булька он ощутил боль от пореза, как от длинной иголки, пронзившей нерв.

Он поднялся на ноги, пошатываясь, и встал лицом к лицу с Гэри. Гэри стоял голый, его кожа была цвета красной глины големов. Ребра просвечивали сквозь кожу, волосы спутанные и грязными.

– Я возвращаюсь домой, – сказал Гэри, оскалив зубы. У него изо рта пахло гнилью и сырым мясом, губы обрамляла корка засохшей рвоты. – И ты меня не остановишь.

– У тебя нет дома, – ответил Алан, прижимая рукоять ножа к ране – болело так, как бывает, когда прикусишь жесткое треснувшим зубом. – Тебе тут не рады.

Гэри по-обезьяньи сгорбился, руки болтались, как у шимпанзе, зубы оскалены, колени разведены, готовы распрямиться как пружины.

– Думаешь пырнуть меня вот этим? – спросил он, указывая подбородком на нож. – Или просто решил пустить себе кровь?

Алан выставил руку с ножом вперед, успокаивая дрожь, не обращая внимания на липкую кровь. Он знал, что Гэри сейчас прыгнет, но это знание не помогло ему встретить прыжок. Гэри прыгнул на него, и он резанул воздух ножом, но Гэри поднырнул под дугу удара и  схватил Алана за руку, впившись зубами в большой палец руки с ножом.

Алан развернулся  и крепче сжал нож, безуспешно пытаясь выдрать руку из хватки острых зубов и цепких костлявых пальцев. Сейчас Гэри утратил все свое мальчишеское обаяние и был похож на отвратительную грязную обезьяну в припадке ярости, и вгрызался все глубже, будто совсем не замечая жалких слабых ударов раненой руки Алана.

Арнольд подтянул руку вверх, направляя сверкающий кончик ножа в лицо Гэри. Грег пнул его в голень и врезался коленом в пах. Алан откинул голову назад, а потом двинул вперед как можно резче и сильней, так въехав лбом в макушку Гэри, что его собственная голова загудела, как колокол.

Он оглушил Гэри, и тот отпустил руку, но и себя оглушил так, что опрокинулся на спину. Он почувствовал, как четыре маленькие руки схватили его под мышки и поволокли вниз с холма. Брайан. И Жером. Они помогли ему подняться, и Бретон снова подал ему нож. Гарольд встал вначале на колени, потом на ноги, держась за затылок.

Оба немного пошатывались, стоя по разные стороны вершины Вилли. Рука, в которой Алан сжимал нож, покраснела от крови, текущей из оставленных зубами ран, а вторая рука непонятно почему отяжелела.

Гэри покачивался туда-сюда, глядя себе под ноги. Вдруг он упал на одно колено, пошарил в грязи, выпрямился, держа в руке какой-то предмет.

Кулачок Марси.

Он насмешливо  помахал им в сторону Андрэ, затем ринулся в атаку, широкими скачками покрывая расстояние между ними и выставив кулак Марси перед собой, как копье. Алан забыл, что у него в руке нож, и отпрянул, и Гэри снова прыгнул на него, уронив кулачок Марси в грязь и схватив Алана за запястье руки с ножом, впиваясь изломанными ногтями в кровоточащие раны от укусов.

Теперь Алан отпустил нож, так что он тоже упал в грязь, и звук падения вывел Алана из ступора. Он вырвал руку из хватки Гэри и изо всех сил ударил его в ухо, одновременно двинув коленом между ног. Гэри зашипел и ответил ударом в глаз. Алану показалось, что глазное яблоко сейчас расколется, как будто изнутри в глазницу ему всадили нож.

Он уперся ногой в землю, для устойчивости, и опрокинул Гэри на спину, так что оказался сверху, упираясь коленками в его тощую грудь. Нож лежал рядом с головой Гэри, и Алан поднял его, держа наготове для удара.

Гэри прищурился.

Алан мог это сделать. Убить  завалить,  кончить его, да. Ударить ножом в лицо, или в сердце, или в легкое, куда-нибудь насмерть. Он мог убить Гэри и сделать так, чтобы тот исчез навсегда.

Гэри встретился с ним глазами и уже не отвел их. И Алан понял, что не убьет, и Гэри тоже сразу это понял. Покрытые коростой губы растянулись в улыбке, и он обмяк.

– Ой, пожалуйста, не делай мне больно, – издевательски протянул он. – Пожалуйста, старший братик, не закалывай меня своим большим острым ножом!

У Алана болело все, особенно бицепс и большой палец. В голове звенело от боли и потери крови.

– Пожалуйста, не делай мне больно! – повторил Гэри.

Вдруг перед ним вырос Билли.

– Марси говорила то же самое, когда он ее схватил, «пожалуйста, не делай мне больно», – сказал он. – Повторяла все время. Пока он волок ее сюда. Пока душил до смерти.

Алан крепче сжал нож.

– А он повторял то же самое, пока разделывал ее на куски и зарывал в землю. И смеялся.

Гэри внезапно рванулся, чуть не скинув Алана, и Алан, не успев подумать, что делает, рубанул ножом, целясь в лицо, в горло, в легкое. Острие ножа вонзилось в середину костлявой груди Гэри и скользнуло по ребрам, задевая каждое из них – через рукоять пошли вибрации, тинь-тинь-тинь, словно Алан играл на ксилофоне. Нож оставил порез вдоль впалого растянутого живота и вошел сбоку от того гладкого места, где у настоящего человека – где у Марси – находился бы пупок.

Гэри взвыл и вывернулся прочь от ищущего лезвия, попятился, отступил на три шага , запихивая назад в разрез петлю кишки.

– «Не делай мне больно», говорила она. «Пожалуйста», говорила она. Все время. Он повторял эти слова за ней и смеялся, – продолжал монотонно Бенни, стоя прямо у Алана за спиной, и звук его голоса заполнял уши Алана.

Вдруг Гэри отшатнулся – от плеча отскочил камень. Оба посмотрели в ту сторону, откуда прилетел камень, и увидели Жерома. Тот держал перед собой, словно фартук, выпростанный подол рубашки, полный мелких острых камней с берега горячего ручья, протекающего в глубине отца. Они часто пускали блинчики такими камнями по очереди, и у Джорджа-Евгения-Жерома была меткая рука.

Гэри повернулся, зарычал и бросился вверх по склону к Жерому, но его настиг и ударил сзади по шее камень, брошенный Елисеем, который укрылся за толстой сосной – она не могла спрятать его красную ветровку, красную, как внутренняя сторона губы, которую он выпятил в задумчивости, пока рассчитывал свой следующий бросок.

Он стоял ниже по склону, так что Густав смог очень быстро покрыть расстояние между ними – он почти добрался до Еспера, но тут ему в затылок влетел третий камень, больше и быстрее предыдущих, ударил со страшной скоростью – звук был как от молотка, который промахнулся мимо гвоздя и врезался в твердую доску.

Разумеется, это был Дилан: он стоял на самой высокой точке Влада, замахиваясь для следующего броска.

Второй залп троицы ударил Гэри одновременно с трех сторон, сверху, снизу и посередине.

– Убил, разделал и зарыл, – монотонно повторял Бенни. – Вспорол и нарезал.

– ЗАТКНИСЬ! – завизжал Гэри. У него из затылка шла кровь, тонкой струйкой стекая по позвонкам хребта. Он плакал навзрыд.

– УБИЛ, РАЗДЕЛАЛ И ЗАРЫЛ, – хором скандировали Джордж-Евгений-Жером.

Алан покрепче сжал обмотанную веревкой рукоять ножа, и следы зубов Гэри, проколовших кожу, начали кровоточить.

Гэри увидел, что он приближается, и упал на колени, плача. Рыдая.

– Пожалуйста, – сказал он, протягивая руки перед собой, умоляюще сложив ладони.

– Пожалуйста, – сказал он, когда кишка, которую он запихивал обратно в живот, снова вывалилась наружу.

– Пожалуйста, – сказал он, когда Алан схватил его за волосы, запрокинул голову назад и одним движением перерезал горло.

Бенни забрал нож, а Джордж-Евгений-Жером уговорили Виктора медленно раскрыться глубокой расщелиной. Они подтащили тело к трещине в земле, и Виктор поглотил их общего брата.

Бенни отвел Алана к пещере, где братья еще раньше поменяли ему постель и положили рядом половину шоколадного батончика, магазинный пакет, полный ежевики, и завязанный узлом локон волос Марси.

***

Алан перетащил все свои чемоданы из подвала в гостиную, от крошечного жестяного чемоданчика с настоящими старинными железнодорожными наклейками до пароходного кофра, который он давно собирался переделать в шкафчик для ванной. Он не был дома пятнадцать лет. Что же взять с собой?

С одеждой было проще всего. Приближался август, и Алан вспомнил, как в детстве летом бегал по склонам горы, а густой, как сироп, жаркий воздух гудел от туч мошкары. Белые футболки, легкие брюки, навороченные походные ботинки, позволяющие ногам дышать, тонкая куртка для защиты от комаров вечером.

Он решил упаковать четыре смены одежды, сложил вещи на диване, и стопка получилась совсем небольшая. Значит, маленький чемодан. Тот чемоданчик на колесиках? На грубом полу пещеры от колесиков никакого толку.

Он походил туда-сюда по дому, разглядывая корешки книг, и продолжил мерить шагами дом, захватывая кухню. Стоял прекрасный летний день, высокие травы заднего двора кивали на легком ветерке. Алан открыл затянутую сеткой дверь и вышел в сад, ощущая прикосновения диких трав к ногам. По забору, отделявшему его двор от соседского, карабкался плющ и дикие подсолнухи, и сквозь бреши в этой зеленой броне он уловил движение.

Мими.

Гуляет по своему саду, вдоль ухоженных грядок с овощами, мимо луковичных цветов. Юбка и кремовый льняной блейзер, ткань морщится на лопатках в беспрестанном движении. Мощном движении.

У Алана перехватило дух. Ее бледные округлые икры блестели на солнце. Он почувствовал болезненную эрекцию. Вероятно, он ахнул или как-то иначе выдал себя, а может, она услышала, как по всему его телу натягивается кожа, превращаясь в сплошную массу мурашек. Она повернула голову.

Их глаза встретились, и его будто ударило током. Ее взгляд заставил его застыть, не двигаясь с места. На щеке у нее виднелся багрово-фиолетовый синяк, один глаз опух, превратившись в щелочку. Она сделала шаг к нему навстречу, ее пиджак распахнулся, открывая бесформенную серую футболку, заляпанную едой и… кровью?

– Мими? – выдохнул он.

Она зажмурилась, отчего ее лицо превратилось в страшную маску.

– Авель, – сказала она. – Привет.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он. Ему случалось видеть, как девушки, его подчиненные, приходили в таком виде на работу. Он знал, что это значит. – Он сейчас дома?

Краешек ее губ растянулся в усмешке, и он увидел, что губа разбита и кровь натекла на зубы, окрасив их в розовый цвет.

– Спит, – ответила она.

Он сглотнул:

– Могу позвонить в полицию или в убежище, или и туда, и туда сразу.

Она засмеялась.

– Я дала ему сдачи, – сказала она. – Мы более чем в расчете.

– Мне все равно, – возразил он. – В расчете или нет, неважно. Ты в безопасности?

– Как в сейфе, – сказала она. – Спасибо за заботу. – Она повернулась к двери своего дома.

– Погоди, – сказал он. Она пожала плечами, отчего крылья натянули ткань пиджака, и взялась за ручку двери. Он ухватился за сетку наверху забора, взобрался на него и перевалился на другую сторону, приземлившись на четвереньки посреди помидоров, подвязанных к колышкам.

Он поднялся на ноги и пересек грядки, разделявшие их.

– Я тебе не верю, Мими, – сказал он. – Не верю. Пойдем ко мне, а? Я тебе налью  кофе и дам пузырь со льдом, и мы все обсудим?

– Отъебись, – отрезала она, дергая дверь. Он просунул носок ноги в щель между косяком и дверью и осторожно взял запястье Мими.

– Не надо, – сказала она. – Мы его разбудим.

– Пойдем, – настаивал он. – Не разбудим.

Она взмахнула рукой, словно кнутом, сбросив его руку. Полоснула взглядом заплывшего глаза, и Алана снова тряхнуло, будто от удара током. Отчасти узнавание. Отчасти шок. Отчасти зеркало, зеркало ее глаз, в котором виднелось его маленькое и искаженное отражение.

Она поежилась.

– Помоги мне перелезть через забор, – сказала она, продевая подол юбки между коленей – на бедре оказался еще один синяк – и заправляя за пояс. Она уцепилась босыми пальцами ног за ячейки сетки забора, и он, одной рукой поддерживая ее за напрягшуюся твердую голень, а другой за мягкие ягодицы, помог ей сесть на забор верхом. Потом перелез сам и помог ей спуститься, придерживая сперва за босую ступню, потом за теплую ногу.

– Проходи, – пригласил он.

Она никогда не бывала у него дома. Натали и Линк часто заходили в туалет или за пивом, когда все они сидели у него на крыльце, любуясь закатом. Но Мими никогда не переступала его порога. А теперь у Алана было такое чувство, будто он, наконец, нашел нечто давно утраченное.

Она огляделась вокруг, на распухших губах показалась тень улыбки. Прикоснулась к чугунной газовой плите, которую Алан отремонтировал, провела пальцами по бакелитовым ручкам. Обвела взглядом названия на корешках книг в кухонных шкафах, разномастные стулья из светло-медового дерева, заглаженные шрамы на столешнице широкого простого стола.

– Проходи в гостиную, – сказал Алан. – Я принесу лед.

Она позволила ему взять себя под локоть и провести в гостиную, потом решительно подошла к окну и задернула шторы, погрузив комнату в полумрак. Алан отодвинул в сторону стопки с одеждой и сложил чемоданы в углу.

– Куда-то едешь?

– Повидать родных, – сказал он. Она улыбнулась, и ее губа снова треснула, одинокая капля темной крови капнула на мерцающее дерево пола, свернувшись в шарик, как капля воды на вощеной бумаге.

– Родительский дом, начало начал, тра-ля-ля-ля, – сказала она. Почти закрытый глаз блестел, стреляя взглядом по комнате, подмечая полки, камин, стулья, одежду.

– Пойду принесу лед, – сказал он. Пройдя обратно в кухню, он услышал, как она ходит по гостиной и вспомнил, как встретил ее в первый раз, как ходил по ее гостиной и подумывал о том, чтобы сунуть в карман пару DVD.

Вернувшись, он нашел Мими  на середине лестницы перед открытым неглубоким шкафчиком для диковин. В руках у нее была игрушка, заводной робот, сделанный в оккупированной Японии – краска потрескалась от старости, покрыв его кракелюром, как полотно какого-нибудь голландского мастера в галерее.

– Переверни его, – сказал он.

Она посмотрела на него, потом перевернула робота и заглянула на внутреннюю сторону жестянки, где виднелась яркая картинка – тунец, когда-то нарисованный на той консервной банке, из которой был сделан робот.

– Ха, – сказала она и вгляделась в глубины робота. Алан включил свет на лестнице, чтобы Мими было лучше видно. – Красиво.

– Возьми себе, – сказал он и сам удивился. Придется вычеркнуть робота из Инвентарного Списка. Алан еле удержался, чтобы не побежать наверх прямо сейчас и не сделать это немедленно, пока не забыл.

Впервые на его памяти, она выглядела взволнованной. Ее здоровая щека слегка покраснела.

– Ну что ты, – сказала она.

– Он твой, – ответил Алан. Он поднялся по лестнице, закрыл шкаф, затем сомкнул пальцы Мими вокруг робота и повел ее обратно к дивану, держа за запястье. – Вот лед, – сказал он, подавая ей ледяной компресс и выпуская ее запястье.

Она села на диван, держась прямо, потому что горб крыльев за спиной мешал ей откинуться назад. Она перехватила его взгляд.

– Пора их подрезать, – пояснила она.

– Да? – отозвался он, невольно вспомнив сетку старых шрамов у нее за плечами.

– Когда они становятся слишком большими, я не могу ни сесть толком, ни лечь на спину. Во всяком случае в рубашке.

– А ты не можешь, я не знаю, сделать прорези в рубашке сзади?

– Конечно, могу, – сказала она. – Или ходить раздетой до пояса. Или носить майку с открытой спиной. Но не на людях же.

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: