Cory Doctorow’s Someone comes to town…, Russian translation, part 1

This is just the beginning of the book, about 30 pages long. More will follow (hopefully soon). The text is still pretty raw, it will be edited later. Anyone who wants to help with the translation or editing is welcome.

Восторженные отзывы

Кто-то приходит, кто-то уходит” – не просто замечательная книга. Замечательных книг на свете много, но эта – нечто большее. Это замечательная книга, ничего подобного которой вы в жизни не читали.

Джин Вулф

Посвящение

Семье, в которой я родился, и семье, которую я выбрал сам. Оба раза мне повезло.

Роман

Алан ошкурил весь дом на Уэйлс-авеню. Это заняло полгода, полгода аромата опилок, древнего и сладкого, полгода вони растворителя и сырого запаха ржавеющих стальных мочалок.

Алан въехал в дом 1 января, заплатив сразу всю стоимость переводом электронного золота. Пришлось повозиться с агентшей по недвижимости – провести ее за ручку через весь процесс открытия счета и работы с электронным золотом, но Алан обожал заниматься подобными вещами, сидеть рядом с неискушенным новичком, шаг за шагом руководя щелчками мыши, вводом текста, заполнением форм. Алан любил разразиться импровизированной лекцией о базовых принципах подобных операций; он вывалил на бедную агентшу дюжину ссылок о природе международных рынков валют, о значении драгоценного металла как некого общего финансового языка, на который можно перевести любую валюту, о поэзии полок в бронированных хранилищах банков по всему миру, где высятся груды тяжелейшего металла, тускло сверкая в свете люминесцентных трубок, а вокруг хлопочут гномики-банкиры – они говорят на сотне языков, но общаются друг с другом на универсальном языке весов, мер и проб.

Продавцы в многочисленных магазинах Алана – секонд-хэнде на Пляжах, букинистическом в Аннексе, коллекционных заводных игрушек в Йорквилле, антикварном на Куин-стрит – немало выигрывали от разговорчивости Алана, но и терпение их подвергалось немалым испытаниям. Когда Алану приспичивало произнести речь, он притворялся, что не замечает безмолвно воздетых к небу глаз и крутящихся в районе виска пальцев, но на деле от него мало что укрывалось. Покупатели обожали его небольшие лекции, его манеру произносить увлеченные речи о вымученной прозе викторианского халтурщика, о почти эротическом изгибе обшарпанной  ножки старого стола, о пышных манжетах расшитой шелковой домашней куртки. Продавцы, которые слушали Алановы лекции, со временем открывали свои магазины в разных частях города и в целом преуспевали.

Купив дом на Уэйлс авеню, Алан сообщил всем своим протеже: нужны деревянные книжные шкафы! Его мобильник звонил каждый день, принося вести об очередном книжном шкафе, найденном на блошином рынке, в магазине подержанных вещей, на благотворительном базаре или на распродаже обстановки с молотка.

В таких случаях Алан задействовал специального человека – Тони, который держал небольшую компанию по доставке: один человек с фургоном. Когда звонил телефон, Тони и его большой фургон отправлялись в лавку очередного протеже – забрать шкаф и доставить в подвал дома на Уэйлс-авеню. Подвал был непростой: в него входили холодные хранилища, неиспользуемые угольные чуланы, погреба и убежище на случай урагана. Ко времени, когда Алан кончил шкурить дом, подвал был под завязку набит деревянными книжными шкафами всевозможных видов и размеров, хорошо сохранившимися и не очень.

Всю долгую торонтовскую зиму Алан шкурил. Предыдущие владельцы выпотрошили дом – они лелеяли большие планы, но им внезапно предложили очень хорошую работу в Бостоне. Дом пришлось срочно продавать, и никакие ухищрения агентов – цветы на столе в гостиной, побулькивающий на плите суп – не перевесили общей неряшливости ободранного дома, обнажившихся балок с провисающими проводами и трубами, борозд, пропаханных в досках пола грузчиками, небрежно волочившими мебель. Алан купил дом за гроши и был счастлив такой удачей.

Конечно, он хмелел от дерева, и ему пришлось бы заплатить гораздо больше, если бы агент по недвижимости это заметил. Но Алан всю жизнь хмелел от банальнейших вещей из чужой жизни, которых никто, кроме него, не замечал; он научился, как выучиваются алкоголики, скрывать свое опьянение. Как только агент побрел прочь, шатаясь от посленовогоднего похмелья, Алан принялся за работу. Он загнал свой пикап на замерзший газон перед домом, открыл замок “Криптонит”, которым запирал свою раскладушку, вытащил ленточный шлифовальный станок, множество коробок шкурки с разнообразным зерном, тепловые пистолеты и канистры едкого растворителя для снятия старой краски. Алан сохранил за собой старое захламленное жилье в другой части города, унылую двухспаленную квартиру на Дэнфорт-авеню. Он собирался ее оплачивать, пока глобальный проект по ошкуриванию не будет закончен и дом на Уэйлс-авеню не станет пригоден для жилья.

Проект по ошкуриванию: сначала окончательно ободрать дом. Долой некачественную проводку, древние, истекающие свинцом водопроводные трубы, потрескавшийся кафель и покоробленную от воды, крошащуюся штукатурку. Алан заполнил штук шесть мусорных контейнеров с помощью Тони и приятеля Тони, Ната, который всегда был рад помочь, если ему платили по принципу “деньги на бочку”, лишь бы не заставляли работать два дня подряд – ему нужны были сутки, чтобы оправиться после титанического пропивания выданных Аланом денег.

Когда дом был сведен к кирпичам, балкам, опьяняющему дереву, пришли водопроводчики и электрики, проложили прямые сверкающие кабелепроводы и трубы.

Алан покрыл полы брезентом, принес тяжелый пескоструйный аппарат и ободрал с кирпичей по всему дому вековую грязь и копоть, чтобы засверкали красным, как големова задница.

Отец Алана был гора, и множество големов называли его своим домом. Они жили на другом склоне отца и обычно не лезли к Алану и его братьям, потому что даже у голема хватает ума не сердить гору, особенно ту, в которой он сам живет.

Потом Алан принялся за балки. Он тянулся вверх эксцентриковой шлифовальной машиной и шкуркой – сначала грубой, потом все тоньше и тоньше – пока балки не стали гладкими, как лакированные дачные стулья. Грудь, руки и плечи болезненно пульсировали после двух недель работы. Потом Алан спустился на уровень пола, но не стал пока заниматься собственно полом – это он приберегал на потом, как яблоко с нижней ветки.

По ходу дела он родил небольшую лекцию о подлинном значении слов “яблоко с нижней ветки”. Это была любимая тема MBA, которые посещали его магазинчики, обходились с ним покровительственно и давали ему непрошеные советы по развитию бизнеса, полные бесполезных книжных знаний и жаргона, за которые, по-видимому, транснациональные корпорации платили большие баксы. Говоря “яблоко с нижней ветки”, очередной MBA подразумевал “легкую добычу”, что-то такое, что надо хватать немедленно и что можно заполучить без особого напряжения. Но настоящие яблоки на нижних ветках созревают последними, а потому их срывают как можно позже. Более того, если начать собирать яблоки снизу, то придется весь день поднимать большую корзину выше и выше, а это уже полная глупость. Яблоки с нижней ветки собирают последними, они для того и созданы. Таков был один из способов, которые использовал Алан, чтобы понимать людей, и одна из разновидностей людей, которую он научился понимать. Ведь понимать людей – это самая главная игра.

Итак, полы идут в последнюю очередь, после карнизов, ступенек лестницы, перил и панелей. Перила оказались особенно заковыристыми сволочами. Эмалевая краска разнообразных цветов и различной степени ядовитости покрывала их в десять слоев, а может, в тридцать. Алан провел много дней с проволочной щеткой и изогнутыми стальными щупами, истекая едким растворителем, пока деревянное зерно не проступило таким же незапятнанным и непорочным, как в тот день, когда дерево сошло с токарного станка.

Вот тогда он принялся за полы, сначала -  с большим вальцовым полировальным станком. Алан уже много лет не держал в руках полировального станка, с тех пор, как открывал магазин заводных игрушек в Йорквилле – тогда он брал напрокат такой станок, пока отделывал помещение. Руки быстро вспомнили, что делать, и Алан отдался устойчивому ритму. Скоро все полы стали прохладными, сухими и мягкими – обнажилась голая древесная сердцевина. Алан все подмел, запер и вернулся домой.

На следующий день он зашел в любимую им лавку на улице Оссингтон, снабжавшую строительных подрядчиков. Лавка открывалась в пять утра, и люди за прилавком всегда охотно помогали Алану найти оптимальное решение его любительских строительных проблем. В лавке не смеялись над его невежеством и всегда давали десять процентов скидки как подрядчику – от этого сердце Алана раздувалось непонятной для него самого иррациональной гордостью.  С чего вдруг сын горы нуждается в одобрении со стороны коротышки-португальца, у которого за ухом карандаш и все пальцы в шрамах? Алан взял пару наколенников из пенорезины, десятикилограммовый ящик безворсовой ветоши и очередную коробку одноразовых бумажных респираторов.

Он доехал до дома на Уэйлс-авеню и припарковался на газоне. Газон к этому времени начал оттаивать, и колеса оставляли глубокие грязные рытвины. Следующие двенадцать часов Алан ползал на коленях, таская за собой ведро с припасами – шкуркой, стальными мочалками, замазкой, карандашом для закраски царапин и ветошью. Алан проходил пальцами каждый дюйм пола, плинтусов, панелей, ощущая тальковую мягкость просеянных опилок, нащупывая шероховатости и царапины, заглаживая их инструментами. Он хотел заполнить замазкой борозды, замеченные в первый же день, но замазка показалась ему лживой, менее честной, чем изборожденные доски пола, так что он соскоблил ее и полировал бороздки, пока они не стали такими же гладкими, как дерево вокруг.

Потом – воск, сладкий и сияющий. Алану почти больно было класть его на доски – мягкое, только что обнаженное дерево было таким восхитительно нежным и чувственным. Но он знал, что дерево, предоставленное самому себе, в конце концов потрескается, пожелтеет и пойдет занозами. И потому втирал воск до боли в локтях, массируя дерево, полируя его ветошью, пока дом не засиял.

Двадцать слоев уретана заняли сорок дней – день на покрытие, день на просушку. Опять полировка. Дом заблестел, стал скользким и гладким. Алан чуть не сломал шею на скользкой лестнице, и португалец вручил ему мешок чистых абразивных зерен, сделанных из размолотой скорлупы грецких орехов. Поролоновой кистью Алан нанес на ступени еще один слой уретана и по непросохшему посыпал гранулами скорлупы. Он сделал на редкость глупую ошибку – начал отделывать ступени снизу вверх, и в результате оказался в ловушке на третьем этаже, под наклонным потолком с мансардными окнами. Чувствуя себя полным идиотом, Алан улегся спать на холодном, жестком, гладком, скользком полу, ожидая, пока высохнет лестница. Должно быть, пары уретана затуманили ему мозги.

Алан вытаскивал книжные шкафы из подвала – один за другим. Выволакивал их на веранду с помощью Тони, циклевал (?) дочиста, а затем отдавал Тони на покрытие уретаном и навеску дверей.

Дверцы были оборудованы стеклами с защитой от ультрафиолета, подвешивались на петлях сверху, а края были подбиты фетром, чтобы закрываться бесшумно. С левой стороны у каждой  была медная подпорка, закрепляющая дверцу в открытом состоянии. Тони обмеривал шкафы после извлечения их из лавочек Алановых протеже и отвечал за отсылку замеров стекольщику в Миссисагу.

Стекольщик официально был на пенсии, но именно он построил все витрины во всех магазинах Алана. Он был рад, что представился случай использовать небольшую мастерскую, которую дочь и зять устроили ему в гараже, когда сослали старика на пенсию в пригороды.

Шкафы отправлялись в дом, выстраиваясь вдоль стен согласно системе номеров, написанных на задней стенке. С помощью замеров, полученных Тони, и программы  компьютерного проектирования Алан выработал идеальную комбинацию шкафов: стоя бок о бок или один на другом, они полностью, до потолка покрывали все стены, кроме одной стены у камина в гостиной, другой – над рабочим столом в кухне и третьей – за лестницей.

Алан и Тони почти все время молчали. Тони думал о чем-то своем – о чем там думают  водители фургонов, перевозящих мебель, а Алан – о рассказе, который собирался здесь написать и ради которого, собственно, и строил этот дом.

В квартале Кенсингтон-маркет замечательно пахло маем. Апрельские дожди растворили и унесли окаменелое собачье дерьмо, и запахи все были весенние – почва, бутоны, лужица фруктового сока из пакетика, брошенного многоязычной командой уличных хоккеистов, которая как-то сама образовалась напротив Аланова дома. Восточный ветер, солоноватый, приправленный китайскими пряностями для жарки на углях, сообщал о рыбных рядах на Спадайне. Когда ветер дул с севера, Алан обонял хлеб, пекущийся в кошерных булочных, иногда с дозой жареного чеснока из пылающих духовок Массимо,  с самой Колледж-стрит. Западные ветра пахли едким дымом больничного мусоросжигателя.

Алан умел различать запахи, ведь они были главным ключом к настроению его отца, горы: сернистые отрыжки из глубоких расселин, когда отец сердился, холодный не-запах родниковой воды, когда он задумывался, свежего сена со склонов, когда он был счастлив. Если у тебя отец – гора, поневоле начнешь разбираться в запахах.

Когда шкафы были расставлены и развешаны по местам, на свет начали являться книги – тысячи, десятки тысяч.

Детские книжки с корявыми надписями, древние тома первоизданий в твердых переплетах, огромные альбомы по современному искусству, покетбуки, справочники толщиной в два кирпича. Большинство книг Алан купил уже подержанными, и такие он любил больше всего. От них пахло другими людьми, и сами книги сохранили память об этих людях – заметки на полях, ломбардные квитанции, пожелтевшие от времени автобусные билеты и пятна от давно съеденных бутербродов. Читая эти книги, Алан оказывался в трех местах сразу – у себя в гостиной, у автора в голове и в жизни предыдущих владельцев.

Книги взялись из квартиры Алана, из склада на берегу озера, где он арендовал отсек три на три метра, от друзей и врагов, которые взяли их почитать много лет назад   и «забыли» вернуть. Алан никогда ничего не забывал. Все книги были внесены в огромную, многоступенчатую реляционную базу данных. Она зародилась много лет назад как скромный текстовый файл, но с тех пор данные импортировались в сменяющие  друг друга, поколение за поколением, базы данных промышленного формата.

Которые, в свою очередь, были только разделом в Ur-database, Великом Инвентарном Списке, куда Алан вносил себестоимость, рыночную цену, особенности, уникальные идентификаторы и фотографии всех принадлежащих ему вещей, от носков в ящике комода до кастрюль в кухонном шкафу. Поддержание Инвентарного Списка было делом серьезным даже сейчас, а тем более – раньше: Алан создал его для оформления страховки на свой книжный магазин.

Алан был кошмаром страхового агента – адский клиент, способный по малейшему поводу прислать с курьером пять ящиков подробнейшей инвентарной документации с перекрестными ссылками.

Книги ряд за рядом становились на полки, за пыле- и светонепроницаемые стеклянные двери. Книги начинались в прихожей, обвивались вокруг гостиной, покрывали стену за обеденным уголком в кухне, заполняли маленькую комнатку, главную спальню и ванную при ней, взбирались по невысоким мансардным стенам третьего этажа. Книги делились на категории по признакам, ведомым одному Алану, а внутри этих категорий располагались по алфавиту.

Отец Алана был гора, а мать – стиральная машина; отец обеспечивал детям крышу над головой, а мать их обстирывала. Братья Алана были: покойник, три вложенные друг в друга матрешки, прорицатель и остров. У Алана были всего две или три семейные фотографии, и он ими очень дорожил, хотя посторонние часто принимали их за пейзажи. На одном снимке вся семья стояла на склонах отца, мама под открытым небом (редкий случай), от нее к пещере тянулся длинный хвост проводов и шлангов и виднелся трехзубый штепсель дизельного генератора. Эту фотографию Алан повесил над камином на двух крючках, с помощью ватерпаса, чтобы снимок висел абсолютно ровно.

Тони помог Алану установить на лестнице, во всю ее длину на обоих этажах, неглубокие стеклянные витрины для коллекции. Тони держал уровень, а Алан орудовал беспроводным забивателем крюков (?). Витрины соорудил стекольщик Алана по его  заказу, и они тянулись от ступенек лестницы до самого потолка. В них отправились заводные игрушки, сделанные в оккупированной Японии, фетровые туристические вымпелы с флоридских аллигаторовых ферм, камень из склепа Мари Лаво с кладбища Сен Луи I в Новом Орлеане, потускневшие медные зажигалки, вставленные в рамки вкладыши из комиксов – рекламки средств для бодибилдинга, полинезийские резные обезьяны из кокоса, меламиновые транзисторные радиоприемники, бакелитовые стеклянные шары «со снегом» – все цацки, накопленные Аланом за многие годы собирательства, охоты, раскопок.

Игрушки были славно поцарапанные, отнюдь не в идеальном состоянии: Алан всегда старался как можно скорее сбыть с рук стерильные товары «в оригинальной, ненарушенной упаковке», оставляя себе другие, с корявыми надписями шариковой ручкой «Фредди  Терраццо» и следами зубов, истрепанные коробки, кое-как заклеенные скотчем, какого уже пятьдесят лет не продают.

В последнюю очередь они занялись подвалом. Они снесли все перегородки, кроме несущих, обмазали все поверхности бетоном и неплотной мозаикой вдавили обкатанные водой осколки стекла и фарфора, найденные на берегу, гладкие и белые,  с паутинным голубым узором, бледным, как сон. Три слоя уретана -  и стены засверкали.

Потом осталось только протянуть проводку для галогеновых ламп на зажимах. Алан старательно направил все лампы в сторону потолка, чтобы свет рассеивался и не резал глаза. Он привез свою мебель: кресла и диван, набитые конским волосом, большую старую кровать, кастрюли и сковородки, буфет с сувенирными декантерами (?), аудио-видеоцентр.

Пришел монтер из компании «Белл Канада» и провел интернет к Алану в подвал, в комнату, где Алан установил источник бесперебойного питания, двойной пол, порошковые огнетушители и датчик нарушения целости труб(?). Алан поставил и настроил маршрутизатор, скромные серверные стойки, протянул три четырехпарных кабеля в гостиную, маленькую комнату и на чердак, где подключил их к незаметным точкам беспроводного доступа, а оттуда – к защищенным от непогоды всенаправленным антеннам из медных трубок и ПХВ, приделанным к дому снаружи на коротких мачтах. Мачты, направленные поверх Кенсингтон-Маркет, покрывали весь квартал, как одеялом, бесплатным доступом в интернет.

Алан подозревал, что рассказ, который он задумал написать, потребует некоторого количества мыслительной перипатетики. Он хотел иметь возможность прийти с лаптопом в любую точку квартала, сесть там и писать или бродить по интернету, проверяя многочисленные фактики с помощью поисковых машин, чтобы не застревать на разных дурацких деталях.

Дом на Уэйлс-авеню был закончен. Алан выкрасил его снаружи в дивный ярко-голубой цвет, починил ступеньку крыльца и обустроил газон перед домом так, чтобы тот не требовал особого ухода: валуны с Канадского щита[1] и дикие травы. Первого июля Алан отпраздновал День Канады[2] тем, что выполз на крышу из слухового окна и улегся там, глядя на фейерверки и слушая дружное аханье толпы, заполнившей квартал. Потом вернулся в дом и стал ходить из комнаты в комнату – может, где-нибудь что-нибудь не на месте, или какой-нибудь кусок дома остался неошкуренным. Но ничего не нашел. Книги и коллекции стояли вдоль стен, на потолках тихо жужжали вентиляторы, фильтры под открытыми окнами едва слышно гудели, всасывая из воздуха комнат пыльцу и грубые частицы – опыт, накопленный за годы розничной торговли, убедил Алана в великой маркетинговой силе свежего воздуха и уличных шумов, поэтому Алан упорно держал окна открытыми, несмотря на приносимые ветром тонны городской пыли.

Дом был совершенством. Кресло – чудо эргономики, доставленное накануне курьерской службой, задвинуто под деревянную столешницу, установленную в качестве рабочего стола в алькове на втором этаже. Посреди стола стоит новенький компьютер Алана, последний писк техники, с беспроводной картой и таким большим экраном, что в определенных кругах он мог бы сойти за домашний кинотеатр.

Завтра Алан начнет работать над рассказом.

—

В восемь утра Алан позвонил в дверь соседнего дома. В руке он держал пакет с кофе из греческого ресторана. Пять стаканчиков – по одному на каждый велосипед, прикованный к деревянным перилам просевшей веранды, плюс один для самого Алана.

Он выждал пять минут, снова вдавил кнопку и уже не отпускал, напрягая слух, чтобы различить звук шагов на фоне приглушенного дребезжания. Это заняло еще минуты две, но Алан ничего не имел против. Был прекрасный летний день, свежий, влажный, зеленый, и за мягкими коричневыми испарениями крепкого кофе уже забрезжили ароматы рыбного рынка.

Дверь открыла молодая женщина в пижамных штанах и мешковатой футболке в шотландскую клетку. Пухленькое, кругленькое тело местами восхитительно пружинило при ходьбе – к этому типу Алан всегда был неравнодушен. От роду ей было, несомненно, года двадцать два, а значит, она никак не могла представлять романтический интерес для Алана, но ему было приятно наблюдать, как она разлепляет глаза и выгоняет остатки сна из голоса.

- Да? – сказала она сквозь сетчатую вторую дверь. Голос был деловитый – это Алану тоже понравилось. Он бы нанял эту девушку на месте, если бы еще держал магазин. Алан любил нанимать таких сообразительных молодых людей, знакомиться с ними поближе, наблюдать за ними, чтобы разгадать их мысли и чувства.

- Доброе утро! – произнес Алан. – Меня зовут Алан, я только что въехал в соседний дом. Я принес кофе!

Он потряс пакетом в воздухе.

- Доброе утро, Алан, – ответила она. – Спасибо, конечно, но…

- О, не стоит благодарности! Я по-соседски. Я взял пять – по одному вам всем, и мне один.

- Вы очень любезны, но…

- Что вы, никаких проблем! Сегодня замечательное утро, правда? Я видел малиновку! Вон на том дереве в сквере, еще и часа не прошло. Просто фантастика.

- Спасибо, – она сняла задвижку, открыла сетчатую дверь и потянулась за пакетом с кофе.

Алан шагнул в прихожую и вручил девушке пакет.

- Там еще сахар и сливки, – предупредил он. – Много. Я не знал, как вы любите, и решил, что много – не мало. Запас карман не тянет, верно? Ух ты, смотри-ка, у вашего дома планировка совсем не такая, как у моего. Должно быть, их построили примерно в одно и то же время. То есть, я хочу сказать, они очень похожи. Я, правда, совсем не разбираюсь в архитектуре, но ведь с виду они совсем одинаковые, верно? А тут – гляди-ка! В моем доме сперва попадаешь в длинный коридор, а потом только в гостиную. А у вас планировка совсем открытая. Интересно, это сразу так было, или потом перепланировали? Вы не знаете?

- Нет, – ответила она, взвешивая пакет в руке.

- Ну ладно, я тут посижу, пока вы будете поднимать своих соседей, хорошо? И тогда мы сможем мило посидеть, выпить кофе и познакомиться.

Поколебавшись, она удалилась в направлении кухни и лестницы. Алан кивнул и устроил себе небольшую экскурсию по гостиной. Очень неплохой аудио-видеоцентр, бесконечные полки с дисками и видеокассетами, в том числе обширная коллекция китайских фильмов про кунг-фу и черно-белых комедий. На ободранном журнальном столике куча журналов, посвященных гитарной музыке. Уютный диван, на одном подлокотнике лежит аккуратно сложенный плед. Жильцы – хорошие ребята, судя по вещам.

Правда, не слишком озабочены вопросами безопасности. Девушке следовало либо выставить его за дверь, либо таскать с собой по дому, пока она поднимает соседей. Алан подумал, не стоит ли сунуть в карман несколько DVD, а потом вернуть хозяевам, для большей наглядности, но решил, что это не слишком удачный способ начать знакомство.

Тут вернулась девушка, уже в желтом махровом халате, швы и пояс которого были потерты и засалены.

- Сейчас они идут, – сказала она.

- Замечательно! – воскликнул Алан и устроился на диване. – Что у нас там с кофе?

Девушка потрясла головой, едва заметно улыбнулась и извлекла из пакета один стакан.

- Сахар? Сливки?

- Не-а, – ответил Алан. – Грек варит кофе точно как я люблю. Крепкий, черный, горячий. Попробуйте его сначала так, ничего не добавляя. Просто фантастика. Я считаю, это одна из достопримечательностей квартала.

В гостиную, шаркая ногами, вошла еще одна девушка – тощая, как палка, бритая наголо, в мешковатых джинсах и обтягивающей футболке, через которую можно было пересчитать все ребра. Алан вскочил и протянул ей руку.

- Привет! Я Адам, ваш новый сосед! Я принес кофе!

Она пожала протянутую руку, оцарапав его ладонь длинными ногтями.

- Натали, – ответила она.

Вторая девушка протянула ей кофе.

- Он принес кофе, – сказала она. – Попробуй сначала так, ничего не добавляя.

Она обратилась к Алану:

- А мне показалось, вы сказали, что вас зовут Алан?

- Адам, Алан, Антон. Я на все откликаюсь. Мама вечно путалась в наших именах.

- Странно, – отозвалась Натали. Она отхлебнула кофе и протянула руку со словами: – Два сахара, три штуки сливок.

Вторая девушка безмолвно выдала требуемое.

- А вашего имени я еще не знаю, – сказал ей Алан.

- Верно, не знаете, – ответила она.

Приплелся юноша почтенного возраста – лет семнадцати, с клочковатыми бакенбардами и вертикальной копной крашеных в розовый цвет волос, в джинсах с отрезанными штанинами и незастегнутой приталенной испанской рубашке.

- Адам, – сказала Натали, – познакомьтесь, это Линк, мой младший братишка. Линк, это Артур, он принес нам кофе.

- Привет, Артур, – сказал Линк. – Спасибо.

Он получил свой стакан кофе и встал рядом с сестрой, почтительно отхлебывая.

- Дождемся последнего, – заметил Алан. – И можно начинать.

Линк фыркнул.

- Долго ждать придется. Кришна раньше полудня не встает.

- Кришна? – переспросил Алан.

- Мой бойфренд, – сказала безымянная женщина. – Он вчера поздно лег.

- Ну что ж, нам больше достанется, – ответил Алан. – Тогда давайте садиться и знакомиться?

Они сели. Алан шумно втянул остатки своего кофе и указал на пакет. Безымянная женщина передала ему пакет, он вытащил оттуда последний стакан кофе и принялся его пить.

- Я Андреас, ваш новый сосед. Я только что отремонтировал соседний дом и въехал туда. Я очень рад, что мне представилась возможность жить в этом квартале – я работаю дома, так что постоянно буду где-нибудь поблизости. Если у вас кончится сахар или еще что – не стесняйтесь, заходите.

- Это здорово, спасибо, – сказала Натали. – Я уверена, что мы замечательно поладим.

- Спасибо, Натали. Ты студентка?

- Угу, – ответила она. Порылась в объемистых карманах джинсов, отчего они еще ниже сползли с костлявого таза, и выудила пачку сигарет. Предложила Линку, который взял одну, и Алану, который отказался, и закурила сама. – Учусь на модельера в OCAD[3]. Я на последнем курсе, так что теперь только хожу на практику.

- Модельер! Как интересно! – воскликнул Алан. – Я когда-то держал магазинчик винтажной одежды на Пляжах, «Тропикаль».

- Я его просто обожала! Бывало, после школы, вместо чтоб идти домой, я – в трамвай и туда.

Да. Именно ее Алан не помнил, но в магазине вечно отирались девочки ее типа – одиночки с альбомами для эскизов в твердых переплетах, в винтажной одежде, со вкусом подогнанной по фигуре.

- Я могу тебя познакомить кое с кем, один мой друг держит магазин винтажной одежды в Паркдейле. Ему постоянно нужны модельеры для реставрации и подгонки (?).

- Ой, вот было бы здорово!

- Ну хорошо, Линк, а ты чем занимаешься?

Линк затянулся и стряхнул пепел в камин.

- Ничем особенным. Я подавался в Райерсон на инженера-электрика, но меня не взяли, так что я пока работаю курьером на велосипеде и хожу на вечерние курсы. На следующий год буду опять поступать.

- Ну что ж, будешь при деле – ни во что не вляпаешься, – прокомментировал Алан и посмотрел на безымянную женщину.

- А вы-то чем занимаетесь, Апу? – спросила она, опередив его.

- Я на пенсии, Мими, – ответил он.

- Мими? – переспросила она.

- Почему нет? Это имя ничем не хуже любого другого.

- Ее зовут… – начал Линк, но она перебила.

- Сойдет и Мими. Я безработная. Кришна – бармен.

- Ищешь работу?

Она ухмыльнулась.

- Еще бы! А что, вы нанимаете?

- А что ты умеешь делать?

- У меня есть три четверти университетского диплома по экологии, год кинезиологии и недописанная одноактная пьеса. Ну и еще долги за учебу до трехтысячного года.

- Пьеса! – воскликнул Алан, хлопнув себя по бедрам. – Обязательно закончи. Я ведь тоже писатель.

- А я думала, вы торгуете одеждой, – сказала она.

- Торговал. И книгами, и коллекционными игрушками, и антиквариатом. Не одновременно, как ты понимаешь. Но сейчас я пишу. Собираюсь написать книгу. Потом, наверное, открою еще какой-нибудь магазин. Но в данный момент меня больше интересуешь ты и твоя пьеса. Почему ты ее не закончила?

Она пожала плечами и запустила в волосы пятерню, поправляя их. Волосы были каштановые – густые, кудрявые, до плеч. Алан обожал кудрявые волосы. В его магазине комиксов работала продавщица точно с такими волосами, серьезная и способная девушка. В положенные ей перерывы она устраивалась в задней комнате магазина и рисовала свои комиксы, используя стол для приемки товара (?) в качестве мольберта. Она не добилась особого успеха как художница, но в конце концов начала выпускать популярную антологию комиксов, которая даже привлекла внимание журнала «Нью-Йоркер».

- Просто вдохновение кончилось, – ответила Мими.

- Ну вот видишь. Надо его стимулировать. Заходи в любое время, мы об этом поговорим.

- Обещаю – если я снова примусь за пьесу, вы будете первый, кто об этом узнает.

- Восхитительно! – сказал он. – Я знаю, это будет просто потрясающе. Ну хорошо, а кто из вас играет на гитаре?

- Кришна, – ответил Линк. – Я немного бренчу, но он по-настоящему хорошо играет.

- Согласен. Вчера в три часа ночи он был особенно в ударе, – сказал Алан и подчеркнуто хихикнул.

Воцарилось неловкое молчание. Алан выхлебал второй стакан кофе.

- Ой, – сказал он. – Я страшно извиняюсь, но мне совершенно необходимо посетить ваш кабинет уединения.

- Чего? – хором спросили Линк и Натали.

- Он хочет в туалет, – объяснила Мими. – Вверх по лестнице, вторая дверь направо. После того, как спустите воду, подергайте ручку вверх-вниз.

В санузле было тесно – слишком много полотенец и зубных щеток. Раковина была заляпана румянами, следами смытой помады и туши для ресниц. Алан почувствовал себя как дома. Он любил молодежь. Ее энергию, юное бунтарство, энтузиазм. Правда, не любил, когда в три часа ночи играют на гитаре, но это он скоро исправит.

Он вымыл руки, тщательно прополоскал под краном кусок мыла, чтобы снять с него длинные кудрявые волосы, и вернулся в гостиную.

- Абель, – сказала Мими, – простите, что мы вас разбудили своей гитарой.

- Ничего страшного, – ответил Алан. – Должно быть, когда работаешь ночами, очень трудно найти время для музыкальных упражнений.

- Совершенно верно, – сказала Натали. – Абсолютно точно! Кришна, придя с работы, всегда играет на гитаре. Снимает стресс, иначе ему не удается заснуть. Мы как-то научились не просыпаться от этого.

- Честно говоря, – сказал Алан, – я надеюсь, что мне не придется этому учиться. По-моему, я знаю, что надо сделать, чтобы все были довольны.

- Что? – спросила Мими, задрав подбородок.

- Очень просто. Я установлю на той стенке resilient channel and a baffle (?). Звукоизоляцию. Закрашу белым – вы даже не увидите, что там что-то есть. Работа от силы на неделю. Я этим сам займусь с удовольствием. Хочешь хороших соседей – заведи толстые стены.

- У нас нет денег на всякие улучшения, – сказала Мими.

Алан отмахнулся.

- Я разве что-то сказал про деньги? Я просто хочу решить проблему. Я бы это сделал со своей стороны, да я только что закончил ремонт.

Мими покачала головой.

- Думаю, хозяин дома не разрешит.

- Ты слишком много думаешь. Дай мне его телефон, и я сам с ним договорюсь, идет?

- Идет! – сказал Линк. – Альберт, это классно, правда!

- Мими, Натали, вы не возражаете?

Натали радостно закивала – бритая голова угрожающе закачалась на слишком тонкой шее. Мими пронзила взглядом брата с сестрой.

- Я спрошу Кришну, – сказала она.

- Отлично! – сказал Алан. – Позвольте, я тогда измерю стену и начну покупать материалы.

Он извлек электронную рулетку – матово-черное яйцо – и принялся посылать на стены точки лазерного света. Наведя точку в нужный угол, он нажимал на кнопку. Когда он показал эту трехсотдолларовую вещицу продавцам в португальском магазине, они чуть не лопнули со смеху, но на точные компьютерные чертежи, построенные по результатам этих измерений, всегда смотрели с уважением. Линк и Натали следили за его манипуляциями как завороженные (он слегка утрировал, играя на публику), а Мими, конечно, подчеркнуто закатила глаза.

- Не трать пока денег, лихой ковбой, – сказала она. – Мне еще предстоит поговорить с Кришной, а тебе – с домовладельцем.

Он порылся в нагрудном кармане джинсовой куртки, извлек огрызок карандаша и блокнотик, нацарапал свой телефонный номер и оторвал листок. Отдал листок, карандаш и блокнот Мими, которая написала телефон домохозяина и вернула блокнот Алану.

- Вот так! – воскликнул Алан. – Отлично! Очень приятно было с вами познакомиться, ребята. Я уверен, что мы будем добрыми соседями. Я прямо сейчас позвоню вашему домовладельцу, а вы позвоните мне, как только проснется Кришна, и завтра в десять я зайду и начну работать, если будет на то Господня воля и ручей не разольется (?).

Линк встал и протянул руку.

- Альберт, приятно было познакомиться, – сказал он. – Правда. И за кофе спасибо.

Натали заключила Алана в костлявые объятья, Мими вяло пожала ему руку, и он вышел обратно на солнце, исполненный замыслов, логистики и планов.

—-

Солнце село в девять вечера посреди долгого роскошного летнего заката. Алан уселся в плетеное кресло на веранде, пододвинул к себе такой же плетеный стол, поставил на него бокал и бутылку ниагарского шардонне, принесенную из погреба. Налил бокал и полюбовался на просвет вином, а заодно и свежей мозолью на мизинце, заработанной в процессе таскания досок и гипсокартона в гостиную новых соседей. По улице катались дети на велосипедах и панки на скейтбордах. По скверу, расположенному на той стороне улицы, бродили парочки – их перешептывания ясно слышались на фоне шелеста листьев, которые шевелил ветерок.

Сегодня Алан опять ничего не написал. Но это не страшно. Вот установит звукоизоляцию, выспится хорошенько – и тогда сможет полностью сосредоточиться на своем рассказе.

Мимо по тротуару прошли девочка-китаянка и белый мальчик, о чем-то оживленно беседуя. Им было лет по шесть, и мальчик говорил с русским акцентом. Пестрота этого района всегда приводила Алана в восторг. Мальчик чем-то напомнил Алану его брата Георга (Гэри, Годвина) в этом возрасте.

Гэри был тот самый брат, которого Алан помог убить. Все братья помогали, даже Вэл (Влад, Виктор, Вольдемар), остров: он открыл зияющую пропасть вдоль своей главной линии разлома, а потом сомкнулся над трупом, чтобы родители ничего не узнали. Но Гэри всегда был упрямый сукин сын. За шесть лет его труп выкопался и построил плот из бамбука и лиан, в изобилии растущих на западном берегу Виктора. Год и один день плот носило по штормовым морям и выкинуло на пологий склон отца. Покойник явился к их общей матери. К этому времени труп разложился и его сильно потрепало, так что остался лишь торс да пеньки конечностей, язык иссох и задубел, но покойник изложил свою обиду матери, и она так расстроилась, что закладка белья разбалансировалась, и весь цикл пришлось запускать заново. Отец так сердился, что у него началось землетрясение, и в комнате Билли (Боба, Брэда, Бенни) обвалился потолок и раздавил все его инструменты и трофеи.

За истекшие годы братья успели вырасти. Алану было девятнадцать. Он уже готовился переехать в Торонто и начать подыскивать себе дом. Один Гэри остался ребенком, хоть и мумифицированным, с некомплектом конечностей. Он вопил и топал ногами, пока фаланги его пальцев не посыпались со стуком на пол, а язык не отлетел через всю комнату и не треснул от удара об стену. Утолив свой гнев, Гэри забрался на верхнюю крышку матери и позволил ей укачать себя, погрузить в долгий, долгий сон.

На следующее утро Алан покинул отца и семью, набив рюкзак накопанным под горой золотом. Он отправился в город пешком, повторяя путь, которым ходил в школу каждое утро с тех пор, как ему исполнилось пять лет. Он был первым сыном, покинувшим дом по своей инициативе, и в животе у него трепетали бабочки. Но он предусмотрительно взял полдесятка книг из районной библиотеки в Капускасинге, чтобы было чем занять себя на протяжении 14 часов в автобусе, и не успел он оглянуться, как автобус уже съезжал со скоростного шоссе Гардинер мимо купола СкайДом на ночные улицы Торонто, где высотные здания тянулись в небо, а в отдалении Янг-стрит мигала вывесками злачных заведений, словно посадочная полоса для сексуально озабоченных инопланетных пришельцев.

Свободной наличности у Алана было немного, и он снял самую дешевую комнату в отеле «Рекс», прямо над цимбалами, в которые до двух часов ночи лупил джазовый музыкант в ресторане на первом этаже. Кровать была маленькая и жесткая, пахла плесенью и хлоркой, раковина загадочно булькала и изрыгала влажные канализационные запахи, а все книги Алан уже прочитал, так что он уселся на подоконник и стал наблюдать за пьяницами и гуляками, бредущими по Куин-стрит, и сам не заметил, как задремал в кресле, укрывшись, как одеялом, своим тяжелым пальто.

Китаяночка внезапно двинула русского мальчика кулачком в ухо. Он схватился за голову и завыл, по лицу заструились слезы, а девочка убежала. Алан покачал головой, встал с кресла, сходил в дом, намочил полотенце холодной водой, взял ледяную примочку и вышел обратно на улицу.

Русский мальчик плакал, скривив лицо, пошедшее пятнами от слез, и теперь еще больше напоминал Гэри, который всегда был плаксой. Алан не понимал, что говорит мальчик, но догадывался. Он встал на колени, вытер мальчику лицо, вложил ему в руку ледяную примочку и показал, как прижимать ее к уху.

- Пойдем, – сказал он, взяв мальчика за другую руку. – Где живут твои родители? Я отведу тебя домой.

—-

Назавтра в десять утра Алан познакомился с Кришной. Алан в это время работал с циркулярной (?) пилой на газоне перед домом, отпиливая доски (?) нужной длины на вторую стенку. Кришна вышел из дому в грязном халате, волосы слиплись от геля после вчерашней укладки. Высокий, подтянутый, мускулистый, смуглые икры сверкают в разрезе халата. Он курил самокрутку и держал в руке банку кока-колы.

Алан выключил пилу и сдвинул очки-консервы на лоб.

- Доброе утро, – сказал он. – Я бы на вашем месте оставался на крыльце или обулся. Здесь множество гвоздей и щепок.

Кришна, который уже собирался спуститься с крыльца, сделал шаг назад.

- Вы, надо полагать, Альвин, – сказал он.

- Угу, – ответил Алан, поднимаясь по ступеням крыльца с протянутой рукой. – А вы, должно быть, Кришна. Знаете, вы очень хорошо играете на гитаре.

Кришна тряхнул его руку, тут же отдернул свою и потер щетинистый подбородок.

- Знаю. А вы чертовски громко пилите.

Алан принял виноватый вид.

- Простите. Я хотел сделать самую тяжелую часть, пока еще не жарко. Надеюсь, я вам не слишком мешаю. Я пилю только сегодня. Потом день или два буду забивать гвозди, а после этого только штукатурные работы – я не буду использовать ничего громче шкурки. Вся работа займет не больше четырех дней, и все будет просто отлично.

Кришна посмотрел на него долгим оценивающим взглядом.

- Что вы вообще такое?

- Я писатель. Во всяком случае, сейчас. Раньше владел несколькими магазинами.

Кришна выпустил струю дыма, которая рассеялась где-то вдалеке.

- Я не о том. Что ты такое, Адам? Алан? Андреас? Я и раньше встречал таких, как ты. С тобой что-то нечисто.

Алан не знал, что ответить. Рано или поздно этот вопрос должен был всплыть.

- Откуда ты родом?

- С севера. Из-под Капускасинга, – ответил он. – Маленький городок.

- Не верю, – заявил Кришна. – Что ты такое? Инопланетянин? Эльф? А?

Алан покачал головой.

- К сожалению, ничего особенного. Примерно то, что ты видишь перед собой. Обычный человек.

- Примерно? – переспросил Кришна.

- Примерно.

- Знаешь, Артур, «примерно» – понятие очень растяжимое. У нас, конечно, свободная страна, но все равно ты мне не нравишься. По мне лучше бы ты свалил куда-нибудь и больше не возвращался.

- Мне очень жаль, Кришна, что я тебе не нравлюсь. Надеюсь, что со временем начну нравиться.

- А я надеюсь, что тебе не представится такой возможности, – сказал Кришна, щелчком сбивая пепел своей сигареты на тротуар.

—

Кришна не нравился Алану, Алан его не понимал, но не расстраивался из-за этого. Остальных жителей соседнего дома он понимал, более или менее. Натали завела привычку помогать ему каждый день после университета. Они штукатурили и выравнивали (?) стену, потом шлифовали наждачной бумагой, грунтовали и красили. Братец Линк возвращался после работы весь потный, усталый и покрытый дорожной пылью, но после душа всегда выносил Натали и Алану по банке пива, и они садились на крыльцо и болтали.

Мими была менее гостеприимна. Пока Алан работал над звукоизоляцией стены, Мими дулась у себя в комнате, спускаясь вниз только за завтраком и при этом холодно игнорируя Алана, несмотря на его бодрые приветствия. Алану приходилось делать усилие, чтобы не пялиться ей вслед, когда она шествовала в кухню с грузом вчерашних тарелок из своей комнаты, а потом обратно в комнату с бутербродом на новой тарелке. Копна кудрявых волос подпрыгивала на ходу, пока их владелица маршировала взад и вперед. Круглые, мягкие ягодицы напрягались под пижамными штанами.

В ночь, когда Алан и Натали положили на стену первый слой краски, Мими спустилась вниз в платьице детского фасончика, в полосатых чулках до середины бедер, в тяжелых ботинках, на лице макияж с россыпью блесток.

- Ой, какая ты красивая, – заметила Натали, когда Мими вышла на крыльцо. – Идешь развлекаться?

- В клуб, – ответила Мими. – Сегодня выступает диджей Не твое собачье дело, и Кришна обещал провести меня бесплатно.

- Танцевальная музыка, – с отвращением произнес Линк. Потом сообщил персонально Алану: – Знаешь эту лабуду? Они ставят не музыку, а записи. Скукотища.

- Звучит интересно, – сказал Алан. – А у вас нет этой музыки в записях, которые можно послушать? Например, на компакт-дисках или MP3?

- Нет, эту музыку нельзя так слушать, – сказала Натали. – Нужно идти в клуб и танцевать под нее.

- Правда? – спросил Алан. – И экстази тоже надо принимать, или это по желанию?

- Это совершенно обязательно, – произнесла Мими. Это были первые слова, сказанные ею Алану за всю неделю. – Экстази большими горстями, а потом на афтерпати будет оргия, на которой надо съесть два кило конфетных бус.

- Она шутит, – вполголоса объяснила Натали. – Но танцевать надо. Обязательно сходи с… э-э-э… Мими в клуб. Диджей Не твое собачье дело – что-то невероятное.

- Кажется, Мими не нужны спутники, – сказал Алан.

- Ну почему же? – произнесла Мими, при этом так поведя бедром, что стало ясно – она берет его на слабо. – Иди переодевайся, и пойдем вместе. Правда, тебе придется заплатить за вход.

Линк и Натали обменялись недоуменными взглядами, но Алан уже мчался к своему дому, шаря по карманам в поисках ключей. Он взбежал по лестнице, провел по лицу мокрым полотенцем, натянул старые мешковатые брюки (?) и майку с надписью «Ванна из стального прута» (?) – он когда-то купил ее в (?) только потому, что ему понравилось нелепое название, а саму группу никогда не слышал. Добавил потертую джинсовую куртку и пару высокотехнологических кроссовок, схватил мобильник и помчался обратно вниз. Он был уверен, что Мими к этому времени давно уже уйдет, но она все еще стояла у крыльца, и полосы на ее чулках сверкали в косых лучах заходящего солнца.

- Ретро-шик, – сказала она и засмеялась недобрым смехом. Натали показала ему два больших пальца кверху и улыбнулась (Алан немилосердно счел эту улыбку злобной ухмылкой (?), но тут же раскаялся). Он в ответ тоже показал ей два больших пальца и побежал догонять Мими, которая уже пошла по Огаста-авеню, направляясь в сторону Куин-стрит.

- А сколько надо платить за вход? – спросил он, догнав ее.

- Двадцать долларов. На этот концерт пускают малолеток, поэтому клуб не рассчитывает продать много спиртного, поэтому они берут деньги за вход.

- Как поживает твоя пьеса?

- Иди в жопу с пьесой, а? – сказала она и сплюнула на тротуар.

- Как скажешь, – отозвался он и добавил: – Я завтра начинаю писать свой рассказ.

- Рассказ, говоришь?

- Угу.

- Зачем это?

- О чем ты? – игриво спросил он.

- Зачем ты пишешь рассказ?

- Ну, мне уже ничего другого не остается! Дом свой я закончил, вашу звукоизоляцию тоже, теперь у меня уже просто нет другого выхода кроме как написать этот рассказ.

- Так что, ты собираешься писать про свой дом?

- Нет, я собираюсь писать в своем доме. Я еще не решил, о чем писать. Это у меня задача номер один на завтра.

-  Так ты затеял весь этот ремонт, чтобы тебе было где писать? А я-то думала, что это я мастер тянуть время!

Он самоуничижительно хихикнул.

- Наверное, можно и так на это смотреть. Я просто хотел устроить себе удобное место для творчества, стимулирующее. Понимаешь, этот рассказ для меня очень важен.

- А что ты собираешься с ним делать, когда закончишь? Рассказы в наше время мало где печатают.

- А то я не знаю! Я бы написал роман, да у меня терпения не хватит. Но этот рассказ не для публикации, во всяком случае – пока. Я положу его в стол, чтоб его напечатали после моей смерти.

- Что?!

- Как Эмили Дикинсон. Написала тысячи стихов, засунула в ящик, отдала концы. Кто-то другой эти стихи напечатал, и привет – она выбилась в классики. Я хочу сделать то же самое.

- Что за чушь? Ты что, помирать собрался?

- Не-а. Но откладывать, пока соберусь, тоже не хочу. Мало ли, вдруг меня автобусом задавит.

- Ты псих. Кришна был прав.

- А что он имеет против меня?

- Думаю, ты это прекрасно знаешь, и я знаю.

- Нет, правда. Что я ему сделал?

Они уже шли по Куин-стрит, среди ранневечерней толпы, летних модников (?) и реющих аппетитных запахов из бистро и ямайских лавочек, торгующих жарким из козлятины. Мими вдруг остановилась, схватила его за плечи и резко тряхнула.

- Ты все врешь, Ад-мин. Я это знаю, и ты знаешь.

- Я честно не понимаю, о чем ты!

- Отлично, тогда давай по-другому. – Она схватила его обеими руками за предплечье, потащила в боковую улочку, а оттуда в темный проулок. Встала в дверном проеме и принялась расстегивать васильковое кукольное платьице. Алан в замешательстве отвернулся – хорошо, что в темноте не видно, как он краснеет.

Расстегнув платье до пояса, Мими просунула руки за спину и расцепила застежку лифчика «на косточках», который тут же съехал вперед под весом ее грудей. Она повернулась кругом – Алан мельком увидел полукружие груди, прикрытой локтем – и, елозя плечами, спустила платье до пояса.

Из середины спины, прямо над лопатками, у нее росли два коротеньких кожистых крыла. Они плоско лежали на спине. На глазах у Алана они потянулись, расправились, хлопнули пару раз и заняли исходную позицию среди мягкого валика плоти, спускавшегося от шеи вниз.

Алан непроизвольно подался вперед, чтобы лучше разглядеть крылья. Они были покрыты коротким бурым пушком. Основания крыльев, на которых, как веревки, вздувались мускулы, терялись в мешанине чудовищных шрамов.

- Ты их пришила? – в ужасе спросил Алан.

Она повернулась к нему лицом – в глазах сверкали слезы. Груди вывалились из расстегнутого лифчика.

- Нет, идиот. Я их отпиливаю. Четыре раза в год. Иначе они дорастают мне до пяток.

—

Застегнув платье и возобновив движение по направлению к Ричмонд-стрит, где полосой расположились ночные клубы, Мими странно и необъяснимо смягчилась. Она положила руку на предплечье Алана и принялась отпускать ему на ухо забавные комментарии в адрес нелепо одетой клубной молодежи – в пластиковых ковбойских шляпах, анимешных матросках из «Сейлор Мун», пластиковых фраках. Она выхватила у Алана изо рта сигарету, затянулась и сунула обслюнявленную сигарету обратно ему в рот, отчего у Алана пробежали мурашки по спине и встали дыбом волосы на тыльной стороне рук.

Мими, по-видимому, считала, что крылья не нуждаются в дополнительных объяснениях, и Алан довольствовался тем, что они стояли у него перед глазами – формой напоминающие крылья летучей мыши, мощные, беспокойные, окруженные сетью гневных шрамов.

Они добрались до клуба «Шаста Дизаста», перестроенного кирпичного здания, где некогда располагался банк (?). Установленные на крыше моторизованные галогеновые прожектора бросали на тротуар логотипы с изображениями пульсирующих пенисов. Мими вдруг напряглась и выпустила руку Алана. Она что-то сказала на ухо охраннику – он посторонился и пропустил ее. Когда Алан попытался последовать за ней, вышибала остановил его, упершись ему в грудь мясистой рукой.

- Что вы хотели, – безо всякого выражения сказал он. Он представлял собой шкаф из жира и мускулов, на котором сверху сидела голова. Плечи толще Алановых бедер распирали застегнутую на пуговицы серебряную рубашку с короткими рукавами, которая резала под мышками.

- За вход вам платить? – спросил Алан и полез в карман за бумажником.

- Вообще не надо платить. Потому что вы не войдете.

- Но я вместе с ней, – Алан указал в направлении, где скрылась Мими. – Я ее сосед. И Кришны.

- Она про это ничего не сказала, – ответил вышибала. Теперь он ухмылялся.

- Послушайте, – сказал Алан. – Я не бывал в ночных клубах двадцать лет. Что, вы еще берете на лапу?

Вышибала закатил глаза.

- Кто-то, может, и берет. Я – нет. Шли бы вы домой, сэр.

- И это все? – спросил Алан. – Может, я должен что-то сказать или сделать?

- Не умничай, – ответил вышибала.

- Тогда спокойной ночи, – сказал Алан и удалился восвояси. Он пошел обратно к Куин-стрит, залитой светом софитов через стеклянную стену телестудии на первом этаже здания CHUM-сити. Орды подростков в крохотных нарядах, нарушающих всякое представление о приличии, роились, вылетая из кофеен, прилипая к стеклянной стене студии, где выступала какая-то группа, о которой Алан сроду не слыхал, и дрейфуя в сторону ночных клубов. Алан зашел в «Секонд кап», купил кофе с шестнадцатисложным квазиитальянским названием (он мысленно звал их «мокка-латте-мерикано-спресс-а-чино») и остановил такси.

Он злился на Мими очень недолго, быстро остыл, а потом опять потеплел, и гнев сменился интересом. Расшифровка загадочных причуд юности стала для Алана чем-то вроде хобби и призвания с тех самых пор, как он нанял к себе в магазин первого шестнадцатилетку – способного, но с заскоками. Он знал, что Мими его разыграла – нарочно подставила, создала унизительную ситуацию. Но кроме этого, она хотела улучить момент наедине с ним и бросить ему в лицо свои крылья, которые, к огорчению Алана, уже принимали у него в мыслях определенно эротическую направленность. Они должны быть мягкие, думал он, и податливые, как губы, но с пористыми хрящами в глубине, упругими, как живая плоть сосков. Волоски, наверное, мягкие, шелковые, и скользкие, как волосы на лобке, пропитанные потом и соками. Ой-ой-ой, кажется, воображение заработало всерьез, он представил себе крылья – как они свешиваются до земли, мощно разворачиваются у него в гостиной, окружают его, обхватывают, как его губы обхватывают жилы у нее на шее, как ее вагина обхватывает его… Уф!

Такси проскочило мимо его дома, и необходимость руководить таксистом в лабиринте Кенсингтон-маркета, на улочках с односторонним движением, для возвращения к собственной парадной двери предоставило Алану желанный предлог отвлечься. Он дал водителю чаевые на пару долларов больше обычных десяти процентов и стрельнул у него сигарету, сообразив, что Мими попросила у него закурить и оставила всю пачку себе.

Он стоял, дымил, качал головой и смотрел вдоль улицы на далекие огни Колледж-стрит. Потом повернул обратно к своему крыльцу.

- Привет, Альберт, – сказали дуэтом два голоса из теней на крыльце.

- Господи Исусе, – воскликнул Алан и нажал кнопку на брелке, включающую свет на крыльце. Это был его брат Джордж, наружная часть куклы-матрешки, кора троицы братьев – грубая, крепкая, полая. Он стал еще толще, чем был ребенком – так растолстел, что ручки и ножки казались атрофированными, лишенными суставов. Джордж с усилием, пыхтя, поднимался на ноги – крохотные ножки, казавшиеся недоразвитыми восклицательными знаками под большой буквой «О» его тела. Лицо тоже было жирное, но жир не стер его черт. Наоборот, каждая черта приобрела собственные валики жира – нос, скулы, лоб, губы, все гротескное, раздутое, словно резиновое, – и все они воевали между собой за место на лице.

- Даррил, – сказал Алан. – Я давно тебя не видел.

Джордж склонил голову набок.

- Верно, старший братец, – ответил он. – Давно. У меня плохие новости.

- Что такое?

Дерек все клонился набок. Наконец верхняя часть его тела полностью опрокинулась, рассевшись по линии узкого кожаного ремня, так что торс, шея и голова повисли, перевернутые, рядом с короткими цилиндрическими ножками и крохотными ступнями.

Внутри был Евгений, вечный средний братишка. Он уперся ладонями в сухие, гладкие края талии старшего брата и вытолкнул себя наверх, вышагнув из ног Джорджа с бессознательной ловкостью, наработанной за целую жизнь.

- Здравствуй, Антон, – сказал он. Он был бледен и смотрел на мир круглыми совиными глазами, словно изумляясь тому, что видит его напрямую, а не через старшего брата.

- Здравствуй, Евгений, – сказал Алан. Он всегда ладил со средним братом из троицы. Алану импонировало его вечное стремление всех мирить и постоянная готовность сочувственно выслушать.

Евгений поставил верхнюю часть Джорджа на место и помог ему привести себя в порядок, методично обходя брата по экватору и заправляя обратно в штаны его замызганную белую рубашку. Потом приподнял собственную трикотажную кофту, открывая необъятные бледные просторы собственного живота, и тоже опрокинул верхнюю часть туловища набок.

Алан ожидал увидеть Жерома, сердцевинку, но в Евгении ничего не было. Полость в форме Жерома пустовала. Евгений выпрямился и затянул пояс.

- Мы думаем, что он погиб, – сказал Джордж, и его резиноподобные черты сложились в греческую маску Трагедии. – Мы думаем, что его убил Гэри.

Он обхватил себя круглыми ручками, а затем, рыдая, прижал ладони к лицу. Евгений положил ладонь ему на предплечье. Он тоже плакал.

—

Как-то мать Алана родила трех сыновей за три месяца. Рождение сыновей само по себе было делом заурядным – до этих троих у нее уже было четверо. Но вот промежуток между ними действительно был необычен.

Алан, старший, первым заметил ранние признаки беременности матери. Партии пеленок и детских вещей, которые Алан загружал в нее для стирки, разбалансировались чаще, и отжим почти перестал работать, так что приходилось развешивать вещи на веревке, где им требовалось несколько дней, чтобы затвердеть и высохнуть. Алан любил сидеть, привалившись спиной к жесткой эмалевой стенке матери, когда у нее внутри бурлило, перемешивалось, вибрировало. На Алана это действовало успокаивающе.

Он не знал, как именно происходило зачатие. Он уже пять лет ежедневно ходил в школу, в городок, расположенный под горой, и все знал про птичек и пчелок. Он решил, что, может быть, его отец – гора – оплодотворяет мать при помощи особой пыльцы, приносимой порывами ветра из глубоких и мрачных пещер. С другой стороны, был еще гном, который следил за тем, чтобы длинный шланг, ведущий из задней стенки Алановой матери в глубокий пруд с водой подземных источников, расположенный в чреве отца, был чистым и ничем не забивался. Алан не исключал возможности, что гном достает из глубин семя отца и вводит через шланг матери. Жизнь Алана была полна тайн, и он давно уже научился помалкивать в школе о своей домашней жизни.

Он вместе с двумя братьями помладше – Бобом и Гарольдом – присутствовал при всех трех родах. Вилли, остров, тогда был еще достаточно мал и  помещался в подземном озере в недрах отца. Дети ждали, как на иголках, пока болезненно разбалансированный цикл отжима закончится и можно будет почтительно открыть дверцу машины и достать оттуда новорожденного.

Джордж был толстый, даже для младенца. Он был похож на продолговатый мяч для регби, с приставленным к нему мячом поменьше. Легкие у него были здоровые, судя по тому, как он вопил. Он от души присосался к сливному шлангу матери после того, как Алан очистил маленькое тельце от клочьев мыльной пены и осадка от смягчителя материи (?). Отец от гордости изрыгал клубы теплого, (?) воздуха, окутывая эту домашнюю сценку и всех ее участников.

Алан заметил, что малютка Джордж, несмотря на свои объемы, очень легкий. Уж не наполнен ли он гелием или чем-то похожим? Во всяком случае, обычное младенческое нутро у него явно отсутствовало – все, что он ел и пил, тут же выливалось с другого конца, даже не переваренное. Алану пришлось дважды ходить в город и покупать новые двенадцатифунтовые коробки чистой белой ветоши, для подтирки слизистого следа, который тянулся за новым братом. Гэри, тогда трехлетний, по-видимому, получал большое удовольствие от возни с грязной водой и старательно размазывал ее по всей пещере. Рощица у входа в пещеру превратилась в лабиринт бельевых веревок, увешанных пеленками и тряпками, сохнущими на раннем весеннем солнышке.

Через тридцать дней Алан, вернувшись из школы, обнаружил, что младшие столпились вокруг матери, которая раскачивается из стороны в сторону так сильно, что металлические ножки выскочили из колеи, протоптанной ею в полу пещеры за многие годы.

Два младенца за тридцать дней! Неслыханное дело в пещере отца. Джордж, обычно кроткий и покладистый, выл так, что молочные зубы Алана вибрировали в резонанс, а его тестикулы сжались в твердые камушки. Алан знал, что мать предпочитает оставаться одна во время схваток, но не мог просто так стоять и бездействовать.

Он подошел к ней и прижал ладони к машине сверху, пытаясь удержать ее на месте и успокоить. Билл, второй по возрасту брат – ему тогда было всего четыре года – последовал примеру Алана. Джордж завопил еще громче. Он вопил громко, хрипло, в полнейшем ужасе. Вопли эхом отражались от стенок отца и возвращались к братьям. Скоро и Алан заплакал, кусая губы, чтобы удержать звуки в себе, и другие дети тоже. Гэри сморщил лоб и издал высокочастотный вопль, которым можно было резать стекло.

Мать Алана завибрировала еще сильнее, и сливной шланг вырвало из гнезда. Струя холодной мыльной воды под высоким давлением вылетела из недр матери, пачкая стену пещеры мыльной пеной. Джордж заполз в лужицу мыльной воды и в промежутках между воплями стал отправлять в рот горсточки жидкости.

И вдруг все затихло. Мать замерла, перестала трястись. Поток мыльной воды превратился в тонкую струйку. Алан перестал плакать, и младшие братья тоже скоро успокоились, даже Джордж. Эхо звучало еще несколько секунд и тоже умолкло. Тишина так же потрясала, и была почти такой же невыносимой, как предшествующая ей какофония.

Дрожащей рукой Алан отворил дверцу матери и извлек малютку Елисея. Младенец был маленький, цианозно-синего цвета. Алан перевернул его вниз головой и слегка потряс. Младенец изрыгнул невероятное количество мыльной воды, щедрым потоком промочив школьные брюки Алана и поношенные коричневые туфли. Наконец вода иссякла, и младенец издал здоровый голодный вопль. Алан перехватил брата одной рукой, тщательно подключил на место сливной шланг и приложил к нему нового брата. Но тот сосать не стал.

С того конца пещеры, из мокрой мыльной лужи, за новым братом любопытными глазами наблюдал Джордж. Он подполз к новорожденному и боднул его высоким лбом. Елисей ерзал и вякал. Джордж отпихнул его и присосался к шлангу. Подгузник тут же намок – вся жидкость немедленно выходила с другого конца.

Алан терпеливо подхватил капающего Джорджа на плечо и приложил к шлангу Елисея. Елисей пожевал конец шланга и снова принялся ерзать и скулить. Джордж так извивался, что Алан едва не уронил его на каменный пол.

- Билли, – сказал Алан серьезному маленькому мальчику. Мальчик кивнул. – Подержи, пожалуйста, Джорджа. Мне нужно подтереть пол.

Билли кивнул и протянул пухлые ручонки. Алан схватил кусок чистой ветоши, быстренько вытер Елисея, положил еще кусок ветоши на плечо Билли и устроил на нем Джорджа. Джордж тут же уснул и засопел. Гэри внезапно, безо всякого внешнего воздействия, отчаянно завопил, и Алан двумя быстрыми шагами покрыл расстояние между ними и дал брату два хороших шлепка, чтобы тот, оглушенный, заткнулся.

Алан схватил ведро и швабру и согнал всю мыльную воду в канавку, проложенную в полу пещеры, куда обычно стекала вода от слива матери – наружу и на лужайку, заросшую горной травой (?), которая жадно впитывала воду и росла, как на дрожжах, на фосфатах от стирального порошка.

Евгений ничего не ел тридцать дней, и за это время так похудел, что сморщился, как изюмина – казалось, он затвердел и сложился внутрь. Алан часами терпеливо кормил его мыльной водой с ложечки, но младенец не ел – выплевывал, ерзал и хныкал. Джордж завел привычку по-кошачьи крутиться у ног Алана, когда тот улещивал, кормил и успокаивал Евгения. Алан изо всех сил старался не сойти с ума – на большее он в сложившейся ситуации не был способен. Ему это удалось, хотя его школьная успеваемость сильно пострадала.

Мать нервно вибрировала, а ветра отца стали настолько непредсказуемыми, что два голема явились в пещеру и завели свою медленную, обиженную жалобу. Алан пихнул каждому в руки по младенцу и серьезно вышел из себя. Он орал на големов так, что чуть не сорвал голос, в то же время продолжая развешивать белье – пеленки, тряпки, и тыча големам в лицо свои тетради с недоделанными уроками.

Но на тридцатый день у матери снова начались схватки – такие яростные, что с потолка пещеры отвалился сталактит, разбился о пол пещеры и с грохотом и громом разлетелся на куски и осколки. Один осколок ранил Алана в шею. Порез был маленький, но обильно кровоточил и совершенно, непоправимо погубил его любимую футболку, на которой Снупи в шлеме авиатора сидел на конуре и стрелял из воображаемого пулемета в ненавистного Красного Барона.

Для Алана это чуть не стало последней соломинкой. Но он держался. Он дождался окончания схваток и наконец открыл дверь и вытащил малютку Жерома, крохотного, как арахисовый орешек, младенца-фасолинку. Младенец скорчился в позе плода и пугающе молчал. Алан положил крохотного недомладенца возле шланга, рядом с Елисеем, которого устроил там же раньше в тщетной надежде, что тот наконец начнет сосать и что-нибудь проглотит.

И он действительно проглотил. Сухая, изможденная челюсть распахнулась, как у змеи, раскрылась на невероятную ширину, и он проглотил малютку Жерома в три глотка. Чрево Елисея раздулось, как воздушный шар. Алан не поддался нарастающей панике, подскочил к Елисею, схватил его, перевернул вверх ногами и потряс.

- Выплюнь его немедленно! Выпусти его!

Но Елисей упрямо сжимал губы, и Алан устал от этой ужасной истории и опустил брата вместе с проглоченным им новым братом на кучу сена, которую притащил раньше, чтобы она хоть частично впитывала постоянные извержения Джорджа. Алан опустил лицо на руки и зарыдал. Он не справился со своей ролью старшего в семье, и рядом не было никого, кому он мог бы поведать свои страдания.

Он перестал плакать, когда до него донесся детский смех. Джордж подполз к Елисею и теперь ел его, широко распахнув челюсти и вовсю работая глоткой. Он уже добрался до крохотной задницы Елисея, иссохшей, словно сушеная треска, проглотил ее, потом руки, подбородок, всю голову, которая при этом хихикала и улыбалась – а до того исключительно скулила и хныкала с того самого момента, как Алан откачал из нее мыльную воду, только что вынув младенца из чрева матери.

И вот Евгений исчез. Алан в ужасе бросился к Джорджу, схватил его на руки – уже тяжелого, как пушечное ядро, силой разжал ему челюсти и заглянул в рот. И понял, что смотрит в другой рот – Елисея, в глубине которого виднеется третий. Самый маленький ротик искривился и открылся, потом захлопнулся вновь. Джордж принялся так извиваться, что Алан его чуть не уронил. Он положил ребенка на солому и стал наблюдать. Тот подполз к шлангу матери и яростно присосался к нему. Алан машинально взял охапку ветоши, готовясь подтереть поток мыльной воды, который вскоре должен был потечь из Джорджа.

Но ничего такого не случилось. Младенец долго сосал и наконец сыто рыгнул трехчастным аккордом на три голоса, сплюнул немного мыльной воды и снова принялся сосать. Каким-то образом Елисей и Жером там внутри тоже питались. Алан терпеливо дождался, пока Джордж наестся, потом прижал его к плечу и тряс, пока тот не срыгнул, уложил брата в грубо сработанную колыбельку, которую некогда сделали големы для самого Алана, прибрался в пещере и снова заплакал, привалившись к матери.

—

Елисей скорчился на крыльце, обхватив себя руками и полуспрятавшись за Джорджа – он всегда боялся открытых пространств. Алан взял его за руку, потом обнял. От Елисея пахло липкими внутренностями Джорджа и потом.

- Вы есть хотите? – спросил Алан.

Джордж поморщился.

- Конечно, хотим, но без Жерома ничего нельзя поделать, верно?

Алан покачал головой.

- Давно он пропал?

- Три недели, – шепнул Джордж. – Алан, я такой голодный.

- Как это случилось?

Приковылял Евгений и тяжело оперся на Джорджа.

- Мне надо сесть, – сказал он.

Алан повозился с ключами и впустил братьев в дом. Они устроились по углам большого мягкого дивана, набитого конским волосом. Алан приглушил свет настенных светильников до мягкого, уютного полумрака, помня о чувствительных глазах Елисея. Он достал с буфета графин с оглушающим виски «Аполло 8 Джим Бим» и налил себе в стакан, на палец. Братьям он предлагать не стал.

- Так что же случилось?

- Он хотел поговорить с папой, – ответил Елисей. – Он вылез из меня и пошел по туннелям к подземному озеру. Гоблин рассказал нам, что Жером разделся, зашел в озеро по пояс и принялся шептать.

Жером, как большинство братьев, верил, что отец чувствительней всего в самой своей сердцевине, где он может направлять эхо плещущейся воды, формируя из него слова и фразы в полости огромной центральной пещеры.

- Значит, этот гоблин все видел?

- Нет, – ответил Елисей, а Джордж опять заплакал. – Он попросил гоблина оставить его наедине с отцом, и гоблин отошел немного по туннелю. Он долго ждал, но Жером не вернулся. Гоблин пошел за ним, и оказалось, что его нет. И одежда исчезла. Вот все, что он нашел.

Елисей с трудом запихал пухлую ручку в карман куртки и выудил черный камушек. Алан взял его и увидел, что это не камушек, а истлевшая и высохшая фаланга пальца, проколотая проволокой, из какой делают скрепки для бумаги.

- Это Гарри, верно? – спросил Джордж.

- Похоже на то, – ответил Алан. Гарри, бывало, часами подшивал проволокой к телу отвалившиеся части и клеил к черепу выпавшие зубы. – Господи Исусе.

- Мы умрем, да? – спросил Евгений. – Умрем с голоду.

Джордж сложил пухлые ручки на коленях, одну на другую, и принялся раскачиваться взад-вперед.

- Все обойдется, – соврал он.

- А Гэри кто-нибудь видел? – спросил Алан.

- Нет, – ответил Евгений. – Мы спрашивали големов, папу, гоблина, но никто его не видел. Его уже многие годы никто не видел.

Алан некоторое время обдумывал формулировку следующего вопроса.

- А в самом озере вы смотрели? На дне?

- Его там нет! – ответил Джордж. – Мы там смотрели. Мы обыскали всего папу. Мы искали в городе. Алан, они оба исчезли.

Волна кислоты из желудка обдала пищевод Алана.

- Я не знаю, что делать, – сказал он. – Не знаю, где искать. Джордж, а вы не можете, ну, я не знаю, напихать чего-нибудь в середину? Чтобы есть?

- Мы пробовали, – ответил Джордж. – Мы пробовали тряпки, опилки, глину, хлеб – ничего не помогает. Я подумал, что, может быть, мы можем достать ребенка и засунуть его в середину, но, Альберт, как перед Богом, я не хочу этого делать. Как раз на такие вещи способен Гэри.

Алан уставился на мягко светящиеся деревянные полы, отражающие мягкий свет бра. Он потерся ступнями в одних носках о восковую полировку пола и почувствовал, как она блестит.

- Не делайте этого, ладно? – сказал он. – Я что-нибудь придумаю. Утро вечера мудренее. Хотите спать тут? Я разложу вам диван.

- Спасибо, старший братец, – сказал Джордж. – Спасибо.

—

Алан прошел мимо стола с лаптопом и стула – словно картинка из мебельного каталога – чувствуя, как рассказ властно тянет к себе. Но он не поддался, только плотнее запахнул халат и пошел дальше. Летнее утро уже нагревало дом жарой, и воздух в доме был липким, словно насыщенным испарениями.

Он нашел Джорджа на диване. Простыни и наволочки были сложены рядом с ним аккуратной стопкой.

- Я приготовил вам пару полотенец в ванной на втором этаже, – сказал Алан, – и нашел лишнюю зубную щетку. Если вам нужно.

- Спасибо, – ответил Джордж. Эхо отдалось в его пустой груди. Валики жира на лице исказились карикатурной печалью.

- Где Евгений? – спросил Алан.

- Его нет! – воскликнул Джордж и разразился рыданиями. – Его нет, его нет, его нет, я проснулся, а его нет.

Алан переместил стопку постельного белья на пол и сел рядом с братом.

- Что случилось?

- Алан, ты прекрасно знаешь, что случилось! – ответил Джордж. – Знаешь не хуже меня. Ночью его забрал Гэри. Он выследил нас, пришел ночью и украл его.

- Ты этого не знаешь, – сказал Алан, осторожно гладя сальный венчик волос брата. – Может, он просто погулять пошел.

- Нет, знаю! – закричал Джордж, и эхо отдалось в каверне его обширной груди. – Смотри!

Он протянул Алану иссохший кусочек, похожий на черный боб, пронзенный проволокой от бумажной скрепки.

- Ты мне это уже вчера показывал… – начал Алан.

- Это с другого пальца! – закричал Джордж, припал к плечу Алана и разразился отчаянными рыданиями.

- Ты его искал? – спросил Алан.

- Я ждал, пока ты встанешь. Не хотел выходить один.

- Мы вместе поищем, – сказал Алан. Он натянул шорты и футболку, всунул ноги в сандалии «биркенсток» и вместе с Джорджем вышел из дома.

Влажность вчерашней ночи сгустилась в серый облачный суп, в котором со всех сторон набегали грозовые тучи. Поток пешеходов превратился в реденькую струйку стремительно движущихся зонтиков. Люди торопились добраться до укрытия, пока не хлынуло. В воздухе трещал озон. Громовые раскаты словно поднимались от земли – густые, тошнотворные.

Алан с братом начали поиски с окружности дома. Они искали отпечатки ног, части тела. Алан нашел обрывок изодранной серой трикотажной рубахи, купленной в секонд-хенде – обрывок зацепился за шип розового куста возле дорожки, ведущей к крыльцу. От обрывка уютно пахло внутренностью Джорджа, и к нему прилипло несколько коротких, курчавых волосков Евгения. Алан показал обрывок Джорджу, а потом сложил и спрятал в отделение бумажника, предназначенное для мелочи.

Они прошли по всему тротуару, пересекли Уэйлс-авеню и принялись обшаривать сквер. Джордж обошел по периметру мелкий бассейн, обводя пальцем политические руны, оставленные бодрым племенем анархистов-рисовальщиков, обитающих в районе Кенсингтон-Маркет. Он сгибался почти пополам в районе необъятной талии.

- Алан, что мы ищем?

- Отпечатки ног. Фаланги пальцев. Улики.

Джордж, пыхтя, поплелся к скамье и сел. Слезы катились у него по лицу.

- Я такой голодный, – сказал он.

Алан ползал на коленях, разглядывая дерн, порванный там, где перетащили с одного места на другое парковый стол для пикника. Он удержал рвущуюся с языка резкость.

- Если мы найдем Гэри, то заберем обратно Елисея и Жерома. Идет?

- Идет, – хлюпнул носом Джордж.

Когда Алан в следующий раз поднял голову, Джордж снял потертые ботинки и серые от грязи носки, подвернул штанины необъятных, похожих на палатку штанов и бродил по бассейну, вглядываясь в воду поросячьими глазками.

- Отличная идея, – крикнул Алан и устремил свое внимание на песочницу.

Через секунду раздался гулкий вопль, почти заглушенный раскатом грома, и когда Алан обернулся, Джорджа уже не было.

Алан сбросил сандалии и прыгнул в бассейн, намочив ноги и отвороты шорт. В центре бассейна была круглая бетонная штуковина – фонтан. Бетон выкрошился, стальная арматура и медные декоративные части покривились и торчали в разные стороны. На них остались следы кожи, обрывки рубашки и кровь. Следы вели вниз, в глубины фонтана.

Алан осторожно нагнулся, заглядывая в глубину, в темный туннель, выцарапанный в бетонной тумбе. В слабом сером свете виднелись грубые стены, обтесанные каким-то примитивным орудием.

- Джордж! – позвал он. Эха не было, его голос к нему не вернулся.

Он осторожно потянулся в туннель, сложившись пополам через грубый бортик бывшего фонтана. Он тянулся, тянулся и тянулся. Пальцы хватали сыпучий грунт. Он потянулся еще глубже и запустил обе руки в земляную пробку, закрывшую ход в туннель за поворотом, в нескольких метрах от поверхности земли. Он выпрямился, залез в туннель ногами вперед и принялся пинать земляную преграду, надеясь пробить ее. Но преграда не поддавалась – тоннель обвалился сразу за земляной пробкой.

Алан выбрался наружу, ощущая голыми руками и темечком первые жирные капли дождя. Лопата! У него есть лопата, она в сарайчике за домом, вместе с обломками ящиков и велосипедным насосом. Перебегая улицу, он заметил Кришну. Тот сидел  у себя на крыльце и следил за Аланом, едва заметно ухмыляясь.

- Что, еще одного потерял? – произнес он. Похоже, он не спал всю ночь и теперь балансировал на грани сна и автоматизма (?). Раздался раскат грома, и с неба обрушилась пелена воды.

Алан никогда не считал себя человеком, склонным к насилию. Даже когда приходилось выставлять из магазина какого-нибудь случайного хулигана, он применял силу с почти сердечным сочувствием. Но сейчас он дрожал – ему хотелось схватить Кришну за горло и треснуть лицом о бетонную колонну, поддерживающую крышу веранды. И повторять снова и снова, пока пальцы не заскользят в крови из разбитого Кришниного носа.

Алан пробежал мимо, сжав плечи и кулаки. Кришна гадко хихикнул. Алан понял, кому выпадает труд отпиливать крылья Мими, когда они вырастают слишком большие. Еще он понял, что Кришна получает от этой работы удовольствие.

- Ты куда? – крикнул Кришна.

Алан возился с ключами от дома, отчаянно торопясь добраться до ключей от сарайчика и принести лопату, пока новые туннели под парком не обвалились окончательно.

- Уже поздно, – продолжал Кришна. – Можешь с тем же успехом бросить это дело. Ты опоздал, опоздал!

Алан вихрем повернулся и завизжал – бессловесный, искаженный военный клич, вопль из самого звериного нутра. Зрение снова обрело четкость, и он увидел, что рядом с Кришной стоит Мими, босая, в застиранном домашнем халате. Глаза у нее были ужасно круглые. Она отвернулась, и он увидел, что коротенькие крылышки распростерлись под халатом во всю ширину, отчего халат приподнялся, как палатка, и подол оказался на уровне колен. Алан прикусил губы, сжимая их, и нашел нужный ключ. Оставляя за собой грязь на полированных полах и потертых антикварных персидских коврах, он вбежал на кухню и схватил ключи от сарайчика, висевшие на крючке над раковиной.

Сжимая лопату, он помчался обратно через улицу в сквер. Он сунул голову в центральное украшение фонтана и попытался понять, в какую сторону уходит туннель за поворотом, но было слишком темно, и земля слишком рыхлая. Он вылез, схватил лопату как копье и принялся молотить по бетонному дну бассейна, слушая, не раздастся ли гулкий звук – как человек, простукивающий стену в поисках пустоты, указывающей на спрятанное сокровище.(?)

Но белый шум дождя был слишком громок, и гром грохотал не переставая. Грудь Алана вздымалась, слезы текли по лицу, он бил и бил по дну бассейна. В голове все было перемешано и перенасыщено, зрение затуманено влажным туманом, поднимающимся от разогретой усилием груди, капли дождя путались в ресницах.

Он, поднимая брызги, выбрался из бассейна и принялся копать газон сквера, в первом попавшемся месте, неэффективно, в истерике. Погнутое лезвие лопаты с каждым ударом искривлялось еще сильнее.

Вдруг сильные руки схватили его за плечи, другая пара рук вырвала у него лопату. Он поднял голову и проморгался. Перед глазами возникли азиатские лица двух молодых полицейских. Кевларовые жилеты под дождевиками придавали им громоздкий вид. Лица были добрые и словно вне себя от беспокойства за него.

- Сэр, – обратился к нему тот, который держал лопату, – что вы делаете?

Алан задышал, приводя себя в подобие вменяемого состояния.

- Я… – начал он и осекся. На крыльце своего дома сидел Кришна, яростно ухмылялся и показывал ему трубку беспроводного телефона.

Тварь, которая сегодня уже хотела убить Кришну, завыла, ища опоры в Алановой груди. Алан отвратил взор от омерзительной, гаденькой ухмылки человека, который только что набрал 911. Он сосредоточился на фуражке стоявшего перед ним офицера. Тулья фуражки была прикрыта прозрачной шапочкой для душа, на резинке, для защиты от дождя.

- Простите, – сказал он. – Тут… была собака. Бродячая, а может, убежала от хозяев. Маленький скотч-терьер. Он прыгнул вон туда, в середину фонтана, и исчез. Я посмотрел и решил, что там, кажется, туннель, который обвалился и придавил собаку.

Полицейский уставился на него из-под козырька фуражки. На молодом миловидном лице было написано сомнение.

- Туннель?

Алан вытер дождь с лица, пытаясь вновь собраться и обрести свой обычный шарм. Но у него ничего не выходило. Он пытался сказать что-нибудь остроумное и успокаивающее, но каждый раз у него перед глазами возникали потеки крови, обрывки одежды, темнеющие на рыхлой почве в центре фонтана, а когда ему наконец удавалось прогнать эти видения, они сменялись ухмыляющейся физиономией Кришны, спрашивающего:  «Что, еще одного потерял?» Он затрясся и подавил рыдание.

- Я думаю, мне надо присесть, – сказал он спокойно, как только мог, и медленно опустился на колени. Руки, державшие его за бицепсы, позволили ему опуститься.

- Сэр, вы далеко живете? – спросил прямо в ухо один из полицейских. Алан кивнул себе в ладони, которыми прикрыл лицо.

- Через дорогу, – сказал он. Они помогли ему встать и поддерживали его, слабого и шатающегося, всю дорогу до крыльца. К тому времени, как они добрались туда, Кришна уже исчез.

Полицейские помогли ему снять насквозь мокрые ботинки и носки и усадили на диван, набитый конским волосом. Алан пришел в себя усилием воли и предъявил им удостоверение личности.

- Простите, я, должно быть, показался вам абсолютным психом, – сказал он, дрожа в мокрой одежде.

- Сэр, – сказал полицейский, который раньше забрал у него лопату. – Мы видим абсолютных психов каждый день. А вы просто немножко расстроены. Любой человек имеет право время от времени немножко сойти с ума.

- Да, – сказал Алан. – Да. Немножко сойти с ума. Я вчера ночью почти не спал. Семейные проблемы.

Полицейские переминались с ноги на ногу, и с них капали дождевые капли, образуя шарики воды на лакированном полу.

- Вы справитесь сами? Мы можем кому-нибудь позвонить, если хотите.

- Нет, – сказал Алан, наклеивая на лицо слабую улыбку. – Не надо. Я буду в порядке. Я сейчас переоденусь в сухое, приберу тут, и, я не знаю, немного посплю. Думаю, это пойдет мне на пользу.

- Это очень удачная идея, сэр, – сказал полицейский, забравший лопату. Он огляделся и заметил книжные шкафы. – Неужели вы прочитали все эти книги?

- Не-а, – ответил Алан привычной шуткой тех времен, когда он владел книжным магазином. – Что толку держать у себя кучу книг, которые ты уже прочитал?

Эта шутка напомнила ему о лучших временах, и он искренне улыбнулся.

—

---

[1] Канадский щит – выступ фундамента на севере Северо-Американской платформы, занимающий значительную часть Северной Америки и о. Гренландия.

[2] Канадский национальный праздник, отмечается 1 июля (иногда 2 июля) в честь образования Канады в 1867 году как объединения четырех ранее независимых провинций.

[3] OCAD – Онтарийский колледж искусства и дизайна.